рили? Я еще не мог понять.

Вдруг что-то затрещало в партере, и как раз в это время на

авансцене появилась грузная фигура в белом кителе, с большими

седыми усами и с коротко выстриженною седою головой. Я стал

вслушиваться. Это был Варламов: он говорил мои слова!

Да, да, мои! Я уже знал теперь, что он должен сказать, и я

не ошибался: он говорил именно то, что я знал, что и ожидал.

Только это гораздо лучше, чем на бумаге... Это что-то живое,

что-то воплотившееся.

Из зрительного зала начали уже вырываться взрывы смеха.

И смех публики все рос и рос. Я следил за пьесой и понимал,

что акт уже подходит к концу.

Как скоро!.. Но как-то, как Варламов скажет вот эту, вот

эту фразу, что сейчас должно быть? Сказал! Прекрасно сказал!

Боже мой, какой хохот в публике?! Хохот и взрыв аплодисмен¬

тов!»

Кажется, автор здесь понимает, что образ создан не столько

им, сколько актером. Издавая пьесу, после ее представления на

театре, он пометил на титульном листе — «Посвящается К. А.,

Варламову».

Пьеса эта удивительна по своей бессмысленности. И может

служить хорошим примером того среднего уровня драматургии,

которая была для Александрийского театра поденной.

Отставной штаб-ротмистр и землевладелец Пылаев безумно

боится, что его воспитанница Верочка может полюбить его же

племянника. И давай чернить молодого человека: он-де и картеж¬

ник, и мот, и пьяница... А тот — сразу же видно — чист и без¬

упречен до невероятной, небожительской святости. Но Пылаев

продолжает плести свою несусветицу. Зачем? Она уже никому

не нужна, даже самому Пылаеву ясно, что хватит, будет врать-

то. Но должен же автор ломать комедию на целых три акта. Вот

и тянет-потянет сюжег, который мог бы благополучно завер¬

шиться в первом же действии.

Варламов играл комедию «Через край» еще молодым акте¬

ром, а потом — и через десять лет, через двадцать лет, через

тридцать. Поистине «через край»! Он как бы нашел смысл роли

отставного штаб-ротмистра Пылаева в ее бессмысленности. И в

этом тоже переходил... через край самой пьесы.

Вот сидит Варламов в гриме и костюме Пылаева за кулисами,

ждет не дождется своего выхода. Спрашивает у ведущего

спектакль помощника режиссера:

— Выход-то мой скоро?

Ведущий спектакль показывает Варламову несколько стра¬

ниц пьесы, которые должны быть сыграны до его выхода на

сцену.

— Ой, боже ты мой, как долго!

Минуты две сидит, ждет, потом встает с места и объявляет:

— Надоело! Я, Степа, пойду на сцену... поиграю.

— Как можно, Константин Александрович? До вас еще вон

сколько выходов.

— Ничего! Я и без них все растолкую публике...

И, отстранив ведущего спектакль, решительно выходит из-за

кулис. Актеры на сцене теряются: что это Пылаев появился

раньше времени? А Варламов берет стул, выходит на аван¬

сцену, садится и начинает говорить о том, что сегодня он не

вполне здоров, вышел на сцену раньше, чем положено по роли, и,

для того, чтобы все было понятно зрителям, сам расскажет

о том, что должно было происходить на сцене до его появ¬

ления.

Зрители смеются, аплодируют.

И Варламов начинает рассказывать, да так смешно, что зал

хохочет, разражается дружными хлопками.

Окончив свой рассказ, в котором гораздо больше юмора, чем

в пьесе да еще проперчено едкой иронией к ней, Варламов

встает со стула и поворачивается к кулисе:

— Ну, Степа, давай дальше.

Но Степа-то не знает, как быть дальше...

— Продолжим, други, — говорит он действующим лицам, ко¬

торые стоят на сцене.

Но актеры смущены, не понимают, как снова вступать в

спектакль. И Варламов выручает их:

— Ты, милок, хотел мне сказать, что я... (произносит соот¬

ветствующую реплику), так вот как я тебе отвечу (следуют

слова по своей роли). Что ты на это скажешь? Ну, говори!

Спектакль продолжается...