цову глубочайшее уважение. И все выходило очень смешно, по¬

тому что важная степенность сталкивалась с ребячливой увле¬

ченностью своими несбыточными помыслами.

Вот он и затеял создать угольную промышленность в степ¬

ном краю. Это и есть его новое дело. Но сколько загублено ста¬

рых, начатых и не доведенных до конца, казалось бы, выгодных

дел! Сколько разорено родственников, доверчивых друзей, кото¬

рых очаровал Столбцов не так будущими великими доходами,

как красноречием, личным обаянием.

Здесь-то и расходился Варламов с автором пьесы. У Немиро¬

вича-Данченко иначе. Его Столбцов берется за дело расчетливо,

умеет доказать людям свою правоту. На словах у него все очень

крепко! Но, начав, остывает, тянется в сторону, к новым затеям.

У варламовского Столбцова расчеты оставались в тени, а высту¬

пали вперед как убедительные доводы, — воодушевленность, по¬

коряющее обаяние личности, умение, хоть временно вести за

собой.

Глядя на такого Столбцова, современники, должно быть, вспо¬

минали великого русского ученого Д. И. Менделеева, который —

тогда хорошо было известно — то и дело бросался сколачивать

заведомо безнадежные, на диво несостоятельные коммерческие

предприятия, неизменно терпя крах... Там, где другой нажи¬

вает, — скажем, какой-нибудь малограмотный и оборотистый куп¬

чина, — высокоученый Менделеев спустит до последней копейки.

Не в пример иным александрийцам, Варламов не стремился

показать в Столбцове хоть какое внешнее сходство со знамени¬

тым ученым, воспользоваться легкой возможностью успеха в зри¬

тельском узнавании. Он просто изображал очень интеллигент¬

ного, речистого и совершенно неделового человека, который бе¬

рется не за свое. Образ, увиденный в самой жизни и вызванный

к новой жизни на сцене щедрым артистическим талантом, по¬

пытка обнажить еще одно характерное для времени обществен¬

ное явление.

Ведь немало было их, образованных и неумелых русских ин¬

теллигентов, которые хотели бы пробиться в промышленные

тузы, но расшибались в кровь, наткнувшись на могучий кулак

хваткого дельца. Или сникали, обманувшись в своих прекрасно¬

душных представлениях о «меньшом брате —- добром и покорном

простом народе», который оказывался враждебен просвещенным

господам, что будто бы пекутся о нем, о народе, но оторваны от

него, не знают его.

Пройдут годы, и Максим Горький лучше, чем Немирович-

Данченко или Варламов, увидит этот новый тип интеллигента

в русской жизни, например Захара Бардина («Враги»)... Но

императорскому театру с его казенным управлением так и не

было дозволено знавать драматургию Горького. И пока что Вар¬

ламов «сочиняет» своего Столбцова, опираясь на пьесу Немиро¬

вича-Данченко и не очень считаясь с ее текстом. Вдохновенно

заливается многоречивой болтовней о «всеобщей пользе», пере¬

бивая собеседников, любуясь хорошо поставленным голосом

Столбцова, красуясь его «передовыми взглядами».

— О-о-о, это в наших силах!

— Э-э-э, вы послушайте меня!

— А-а-а, вы не верите в прогресс?

— У-у-у, я горы сверну...

Прав Н. Н. Ходотов:

«Он прибегал к отсебятине не потому, что не знал роли

или не уважал авторов, а потому, что слова его лились от из¬

бытка сердца, открытого настежь».

Надо бы добавить: настежь образу.

И нет ничего удивительного в том, что иные из ролей, сыгран¬

ных Варламовым, остались в истории русского театрального

искусства только лишь потому, что были они... сыграны Варла¬

мовым. Других достоинств у них не было. Не будь Варламова,

не стоило бы говорить ни о Галтине, ни о Столбцове...

...ни о Пылаеве.

В самом деле, кто теперь помнит драматурга Владимира Ти¬

хонова и его комедию «Через край»?

Вот идет первое представление этого спектакля на Алексан¬

дрийской сцене. Только что началось.

«...На сцене уже говорили, — вспоминает автор. —* Что гово¬