Потом — начинаются песни хоровые. Заводят веселые дере¬

венские частушки, сочиняют их тут же, высмеивая друг друга.

И как бы ни было зло — обижаться не положено. Пришел

к Варламову — понимай шутку!

Карт в доме не держат. Дядя Костя всю жизнь суеверно бо¬

ялся карточной игры, не мог позабыть, что отец умер за лом¬

берным столом. В лото — можно, это — пожалуйста. Но не на

деньги. Выигравшему — приз: варламовское рукоделие — кру¬

жева или вышивка.

«Капустники» кончаются танцами. Сам не танцевал, но лю¬

бил составлять пары: Савину со знаменитым златоустом

Н. П. Карабчевским, красавицу Медею Фигнер с художником

Ю. Ю. Клевером, опереточную диву (вся в бриллиантах!)

Л. И. Шувалову с острым на язычок фельетонистом Власом

Дорошевичем, всегда смирную в жизни Комиссаржевскую с за¬

пальчиво веселым Ходотовым... А сам, наконец, садился в уют¬

ный уголок с александринскими «старухами» В. В. Стрельской

и Е. Н. Жулевой разглядывать альбомы кружевных узоров и

рисунков для вышивок.

«Утром, — рассказывает М. И. Велизарий, — пришли поло¬

теры. Еще не ложившийся спать Варламов обходил комнаты.

В гостиной на диване спит какой-то человек. Варламов очень

вежливо будит его. Тот просыпается. Оба удивлены: они друг

друга совсем не знают. Оказывается, этот человек вечером шел

мимо дома, услышал голоса, которые неслись с пятого этажа по

лестнице, увидел интересную публику, мужчин, куривших на

этой лестнице, и зашел. Прекрасно провел вечер, поужинал,

даже попел в хоре и лег спать. Вот только жаль, с хозяином не

познакомился.

Такие случаи у милого Варламова бывали нередко».

Одного его гостя полиция арестовала при выходе из дома.

Потом Варламов рассказывал в театре:

— Приходит ко мне пристав. «У вас, говорит, злоумышлен¬

ник скрывался, царев супостат». Никакой, говорю ему, не су¬

постат, очень даже приличный господин, книжки, говорю, читал

мне вслух. А пристав за свое: «Какие книжки, крамольные?»

Не помню, говорю, как начнут мне читать вслух — так я засы¬

паю, с меня и спрос невелик. А господина того, говорю, выпу¬

сти, ваше степенство, не может он быть в чем виноват. Уж не

знаю, выпустит или нет, страх как суров обличьем пристав.

«Полную неделю, говорит, скрывали вы государственного пре¬

ступника». А я никого не скрывал, дом у меня сквозной, живет

человек и живет... Сказался приезжим: «родственников, мол,

в Питере не имею». Не гнать же вон?!

И, слушая Варламова, смеялись все.

Да вообще: где Варламов — там смеха не оберешься.

Сам же не без горечи рассказывал:

— Хоронил я свою старую няньку. Иду за гробом, а слезы

так и катятся из глаз. Очень любил я эту старуху, хорошая

была, добрая, жалостная. Померла... Иду, значит, за гробом и

плачу. А народ останавливается, глядит на меня и смеется.

Долго не замечал я этого, а потом гляжу: смеются. «Чего, думаю,

дураки, смеются?» Стал прислушиваться. И вот один, с виду

приказчик, толкает соседа локтем в бок и говорит: «Варламов-то

слезу пустил по-настоящему, а все равно смешно!» А другой от¬

вечает ему: «Ничего не по-настоящему. Притворяется... Артист!»

А ведь смеются и те, кто слушает этот невеселый рассказ!

А вот — Б. А. Горин-Горяинов:

«Вижу, что к дому, скосившись на один бок, подъезжают

дрожки. На дрожках сидит нечто огромное, толстое, увешанное

пакетами. Прохожие останавливаются и помогают Варламову

слезть с дрожек... Широко улыбаются, смеются. Но улыбаются

и смеются не над толщиной, не над тем, что дрожки скосились,

что лошаденка запарилась, а оттого, что рады видеть Варла¬

мова.

— Константин Александрович, позвольте вам помочь! Раз¬

решите освободить вас от багажа.

— Спасибо, родной мой...»

Директор императорских театров В. А. Теляковский пишет

в своих «Воспоминаниях» о том, как однажды Варламов сказался