«Если бы это был не «Через край», все провалилось бы. Но

для пьесы «Через край» это — спасение. Пустую и не очень

смешную пьесу Варламов сделал радостной и веселой... Это

была настоящая commedia dell’arte, которую в последний раз, мо¬

жет быть, только играли во времена Гоцци. И если в то время

играли так, как Варламов, то можно смело сказать, что публика

театра Гоцци умела смеяться от всей души», — так пишет участ¬

ник этого спектакля Б. А. Горин-Горяинов (дело было на гастро¬

лях в Малаховке).

Б. А. Горин-Горяинов вспоминает итальянскую комедию ма¬

сок, а наш современный театровед учинил бы длинное рассуж¬

дение об «эффекте очуждения», утверждаемом театром Бер¬

тольта Брехта, о том, как актер «выходит из образа, играет

отношение к нему и снова входит в образ»... И был бы прав,

будь что-то преднамеренное, обдуманное, умышленное в таком

сценическом поведении Варламова. А то ведь дело-то какое: на

варламовской свободе лицедейства никаких теорий не построишь,

не пускаясь в праздные домыслы.

Его по-детски безотчетное доверие к самому себе, к своему

творческому наитию было уместно 'и оправдано только в его

случае.

X

Весело жил на свете беспечный человек...

Любил вкусно поесть. И угощать страсть как любил. Семьи

не имел, но никогда не садился за стол один. Даже в самый

будний день обедало у него десять, а то и пятнадцать гостей.

Зазывал к себе всякого, с кем познакомится. И приходили.

И всякого встречал радушно, потчевал от всего сердца, до отвала,

наподобие того басенного Демьяна.

«В его доме,— пишет Ю. М. Юрьев в «Записках», — всегда

толпился народ и, надо сказать, самый разнокалиберный. Тут

можно было встретить и важного чиновника из министерства, и

видного генерала, и купца, и даже приказчика-гостинодворца,

священника и пр. Гостеприимство Варламова было «притчей во

языцех»; он приглашал к себе без разбора. Кроме того, к нему

можно было прийти просто, как говорится, на огонек, без всякого

приглашения... Константин Александрович часто и сам не знал,

кто у него в гостях».

Случалось, у себя же за обеденным столом спрашивает со¬

седа тихим шепотом:

— Не знаешь, кто вон тот господин в черной паре?

— Ну, что вы, Константин Александрович, — ухмыляясь го¬

ворит тот, — это князь...

И называет замысловатую двойную фамилию.

А Варламов сразу к гостю:

— Ешь, князенька, попробуй расстегаев.

Со всеми был на «ты».

— Налей себе, князенька, хересу.

— Пирога, князенька, пирога с черной смородиной.

Гость не выдерживает:

— Да что вы, Константин Александрович, все «князенька»

да «князенька»?!

— А как же?

— Так ведь актер я. Греков — моя фамилия, неужто запа¬

мятовали? В Одессе были у нас на гастролях, там и познакоми¬

лись, пригласили: «Будешь, мол, Греков, в Петербурге, милости

просим, заходи!»

— А-а-а, так, стало быть, Греков? Ну и спасибо тебе, Гре¬

ков, что не забыл. Ешь, голубчик, вон пирога попробуй со смо¬

родинкой! Хересу, Греков, хересу налей себе...

Другой раз кто-то из друзей спрашивает у самого:

*— Кто это у тебя в гостях, Костенька?

А он и не знает ни имени, ни фамилии.

— Хороший человек, — только и может сказать. — По лицу

видно, хороший человек. И ест с аппетитом...

Кто-то, вставая из-за стола после обильного ужина, сказал:

— Спасибо, Константин Александрович, это был прямо Лу¬

куллов пир!

— Лукулев? Это кто же такой, Лукулев? Купец? И повар

у него хорош? Нельзя ли сманить его? Удружи, голубчик,

смани...

А был и такой случай.

Подали к столу макароны. Варламов сразу засиял.

«— ...Мне книгу давали господина Дюма. В ней сказано, что

какой-то царь, чтобы уверить восставший народ, будто он на его

стороне, потребовал макароны и ел их при народе прямо ру¬