Как относился Варламов к критикам и того и этого стана?

Была у него присказка, им самим же сочиненная. Ее и по¬

вторял при таких случаях:

— Одни пишут, что дважды два выходит у меня — три! Дру¬

гие,— что дважды два — выходит пять... А я-то знаю: истина

лежит где-то посредине.

А истина состояла в том, что Варламов по самой природе и

сути своего дарования неотступно нащупывал, улавливал, схва¬

тывал в каждом образе присутствие человека. Все рав¬

но — будь то звероподобный Тит Титыч, бесовской души Варра-

вин, кажущийся бездушным Большов, ничтожно малый Грознов

или живой мертвец Курослепов. Все равно— люди! Он мог иг¬

рать только людей. Пусть иные из них — «исчадия ада», но лю¬

ди. Не мог, не умел изображать на сцене отвлеченное понятие

зла, умозрительное коварство без плоти и примет человеческих.

Его самодур окажется несчастным отцом, злодей — веселым озор¬

ником. Поэтому и образы, например, купцов Островского были

у Варламова (как и у автора) не однослойны, не односложны,

а по-людски разногранны, многозначны, несводимы к одной пред¬

взятой черте.

— Мне говорят, не смей улыбаться в роли Варравина. А по¬

чему? Разве ж не человек он? Разве нижними моргает ресни¬

цами?

Частное, кажется, замечание, а принять надо его как глубо¬

ко осознанное, программное. И согласиться, что от обязательного

для человека моргания верхними ресницами до всепрощения по¬

роков и скверны — ох как далеко! И что в одном человеке ужи¬

ваются свойства всякого рода. Понять — вовсе не значит про¬

стить; понять нужно и для того, чтобы осудить.

Просто, не мудрено, своими словами говорил о том, что дру¬

гой выразил бы точнее: диалектика души, нерасторжимое един¬

ство противоположностей... Грешно приписывать подобные опре¬

деления Варламову. Словарь не тот!

Разве ж не человек он? Разве нижними моргает ресницами?

Достаточно ясно.

Всегда придавал особое значение первому выходу действую¬

щего лица на сцену.

Если что и было прочно закреплено, окончательно отделано

в ролях, так это — первый выход, как вступление, запев; даль¬

ше песня пойдет в лад, был бы верен ключ, он и выведет. Разу¬

меется, не закон для всех актеров во всех ролях. Это — варла-

мовское, им самим испытанное и для себя узаконенное.

Вот Юсов из «Доходного места». Все донельзя отчетливо вы¬

ражено в первой же почти бессловесной сценке.

Чуть приоткрылась дверь, и зоркие глаза обшарили гостиную

в доме Вышневского: никого, кроме слуги Антоши. Значит, мож¬

но войти, не стесняя себя ничем. Вошел, широко распахнув обе

створки дверей, — важный, осанистый, в зеленом мундире с на¬

чищенными до самоварного блеска медными пуговицами, с ог¬

ромным желтым портфелем под мышкой.

— Антоша!

Улыбочка. Заказная, показная, чуточку заискивающая: мол-

чалинский урок не забыт. Антоша — тот самый слуга, «который

платье чистит» барину. Уважить его! Но в меру, в меру, чтоб

не слишком того...

— Доложи-ка.

Антон уходит в кабинет .докладывать.

Варламов поворачивался к зеркалу, принимал величествен¬

ную позу, глядел на изображение в зеркале глазами «их пре¬

восходительства», сверху вниз, презрительно и брезгливо. Потом

склонял голову перед «их превосходительством» в зеркале, изоб¬

ражал улыбку, уже откровенно искательную. Смотрел, проверял:

хорошо ли вышло? Поправлял орден на груди, приглаживал во¬

лосы...

Антон выходит из кабинета.

— Пожалуйте.

Варламов шел к двери в кабинет, останавливался у порога,

вытягивался в струнку, склонялся корпусом вперед, чуть откры¬

вал дверь и — боком, с невероятной быстротой и проворством

прошмыгивал в узенькую щель. Как это он проделывал — боль¬

шой и толстый, — ни словом сказать, ни пером описать.

Потом Юсов будет о себе рассказывать: