С искренним увлечением выводил на сцену человека доброго и

душевного, милого и, пожалуй, слишком слезливого. Но хвалили

Варламова в роли Русакова все, без конца и единогласно. За

проникновенность чувств и неподдельную трогательность. А мо¬

жет быть, и самому Варламову, и критикам, и зрителям, и авто¬

рам театральных воспоминаний казалась эта роль такой примет¬

ной потому, что рядом с Русаковым вставал другой варламов-

ский купец.

Тит Титыч Брусков.

Этот — крепкий, кряжистый, ражий мужчина. С буйной и кур¬

чавой бородой и такими же волосами с медной рыжинкой, со злы¬

ми, сверкающими глазами. Жестами широкими, размашистыми,

чуть что — замордует, зашибет! Крикун и ругатель с круто про¬

соленной речью. Швырялся словами, что булыжниками. Одет,

как другие купцы, в поддевку, но под ней — густо малинового

цвета разбойничий жилет...

Нет, лихое слово про разбойничий жилет вырвалось не вдруг.

Было в этом Тит Титыче что-то ни дать ни взять от того недо¬

брой памяти ямщика, о котором в народной песне поется: как

зарезал на большой дороге богатых седоков, обобрал их дочиста,

зарыл мертвые тела в степи глухой, а сам в именитые купцы

вышел...

Вот каков был варламовский Тит Титыч Брусков по виду и

по духу — буян, озорник, убивец, человек необузданных страс¬

тей, в исступлении не знающий управы над собой.

Играл эту роль в обеих пьесах Островского, в которых дейст¬

вует Тит Титыч, — «В чужом пиру похмелье» и «Тяжелые дни».

Один и тот же характер, того же пошиба, те же замашки, гун¬

досый, с хрипотцой голос. Что ж о нем рассказывать?

— Никто, батюшка Тит Титыч, не смеет вас обидеть. Вы

сами всякого обидите!

Весь он тут!

«Еще только в предвкушении выхода артиста на сцену дума¬

лось: а какой он себе устроит грим?.. Но вот Варламов появился.

Впечатление получалось неожиданное, — пишет Э. Старк. — Сво¬

ей картинностью, своей какой-то причудливой монументальностью

давал без всяких слов яркое представление о той среде, откуда

вышло это настоящее чудище лесное.

Завел свои речи, истинно самодурственные речи, — какая гам¬

ма оттенков, какое разнообразие интонаций, из которых каждая

ярким светом озаряет потемки души Брускова, совершеннейшего

из всех самодуров Островского, махрового, можно сказать, само¬

дура... И какие переходы, какой юмор! Последний был так бле¬

стящ, что зрительный зал не смеялся, а буквально грохотал от

хохота, охватывающего всю публику как-то вдруг.

...В жесте и тоне бесподобно подчеркивал это очеловечение

существа, созданного по образу и подобию божьему и ставшего

нелепым только потому, что нелеп был весь уклад жизни, в ус¬

ловиях которой такие существа рождались и формировались.

Варламов — Брусков казался настоящим праздником сцени¬

ческого искусства, какой-то трубной хвалой великому лицедей¬

ству! Это была не игра, но вдохновенное творчество тут же, на

глазах восторженных зрителей!»

Должно быть, все это — совершенная правда, судя даже по

тому, что во всех статьях и воспоминаниях современников, как

только заходит речь о варламовском Тит Титыче, начинаются

одни восклицания и восторги. И нет разбора роли, описания того,

как играл ее актер. Но также неукоснительно — переход к Дру¬

гому купеческому образу, к Павлину Павлинычу Куросленову.

Перемена, действительно, разительная.

Если Брусков порывисто подвижен, безудержно расточителен

в жестах,— Курослепов тяжел на подъем, каменно неподвижен,

весь охвачен неодолимой сонной одурью. Давно нечесанная

патлатая борода, на голове — не волосы, а свалявшаяся шерсть,

войлок. Глаза подернуты сонным туманом, пленкой: Курослепов!

Не зря так прозван.

Бездельные вялые руки с пухлыми пальцами висят плетьми.

Толстые ноги едва носят грузное тело непомерно ожиревшего