от его частных и личных данных, а делать общие выводы и за¬

ключения — предоставлял зрителям. И они легко делали такие

выводы, широкие обобщения, — так были ярки и ясны, много¬

значны варламовские частности.

В конце пьесы Курослепов, но варламовскому толкованию, от

изначальной вялости и сонной одури переходил к полному рав¬

нодушию ко всему, нравственному и духовному небытию, хотя

плоть его еще некоторое время будет существовать. Но только

для того, чтобы есть и спать. Курослепов — уж так сложилось

все — отдает бразды правления делом и домом дочери своей Па¬

раше и ее возлюбленному Гавриле. Без особой радости, но и безо

всякой горечи сделав последние распоряжения, Варламов вдруг

поворачивался к зрительному залу и испуганным шепотом спра¬

шивал:

— Сколько в нынешнем месяце дней? Тридцать семь, три¬

дцать восемь? Вона как больно длинен...

Не с Градобоевым, а со зрителями разговаривал:

— Само собой, сколько дней ни выйдет, до следующего жить

надо... Пойти соснуть до следующего-то...

— Ну, прощай, батюшка! Спи, господь с тобой.

Эти слова Параши (играла ее М. Г. Савина) звучали как от¬

ходные, надгробные: напутствием в небытие.

К тому и вел Варламов: умер Курослепов еще при жизни.

Мир праху его!

Шутейная речь Власа Дорошевича о варламовском ходатай¬

стве за подсудимых на сцене — вдруг обернулась в толковании

других критиков против артиста. Всерьез и весьма тяжко.

Пытаясь понять и объяснить своеобразие и самобытность ис¬

кусства Варламова, иные из критиков объявили, что главное в

нем — умиротворенность, всепрощение, отсутствие обличитель¬

ного пыла.

«Все его герои, каким бы автором они ни были написаны,

каким бы именем ни назывались, непременно добродушны и ко¬

мичны. С ними приятно, они не шевелят никогда ни негодова¬

ния, ни злобы, ни сильного сострадания. С ними легко... Все они

крещены в той же купели большого неиссякаемого добродушия»,—

писал Н. Е. Эфрос.

И А. А. Измайлов (уже после смерти Варламова):

«Ему можно было поставить в вину, что даже отрицательные

роли выходили у него, пожалуй, симпатичными».

Писали о том, что Варламов якобы «щадит черные силы тем¬

ного царства», обходится с ними милосердно, даже сочувственно,

не осуждает их как должно. И порицали его за это.

Но за то же самое хвалили другие критики. Конечно, с пра¬

вого крыла.

Тит Титыч Брусков, оказывается, «не хочет (!) утратить вко¬

нец человечности. И оттого г. Варламов тактично мягок, подчас

простодушен, а подчас мягко жалок и вызывает — пусть еще(!)

слабое — сочувствие у зрителей, которые готовы подумать: бог

ведь создал Брускова человеком!»

Так писал П. Росенев, за то вознося «наблюдательность, ум

и талант славного артиста», что он будто не прибегает к «сгу¬

щенным краскам» в изображении... самодуров.

И еще более решительно и определенно — сотрудник кадет¬

ской газеты «Речь» Н. Долгов:

«Через Варламова мы пришли от Островского-обличителя к

тому Островскому-поэту, который так пленяет нас теперь, когда

потускнели краски быта и умолкли старые споры...» Варламов-де

показал, что «в старом, по Добролюбову, «темном» царстве лю¬

дей крепкого уклада (!) таились великие очарования любви и

привета. Я смело могу сказать, что это новаторство было истин¬

но нужным делом, было согрето правдой той высшей (!) незло¬

бивости, при которой меркнет борьба взглядов».

Эк, куда метнул!

Вроде бы хитрая заковыка, а на поверку — прозрачная своим

потайным умыслом. Нужны эти сомнительные похвалы по адре¬

су несомненно большого артиста только с одной целью: взять его

в союзники себе в приглаживании остроты и умалении обличи¬

тельной силы искусства, застить ласковым словом нелицеприят¬

ную правду сценических образов.