старичок — все ярился, петушился. А этот — усталый, растерян¬

ный, жалостливый и жалкий — бросался в бой с отчаяния.

Главная тема у Мартынова:

— Я, брат, добьюсь своего... Даром что старик, я его на дуэль

вызову. Я ему покажу!

А у Давыдова:

— Что делать, что делать... Никакого средства нет. Просто

хоть ложись и умирай.

Не то что это было хуже. Нет, очень хорошо! Но совсем дру¬

гое. Да и спектакль весь был иной. В нем, рядом с великолепным

Давыдовым, играли Савина роль Маши и Варламов несуразного

Филиппа Егоровича Шпуньдика. Особенно сверкали высоким ак¬

терским искусством и простотою правды первое и третье действия

спектакля, в которых Мошкин и Шпуньдик остаются друг с дру¬

гом наедине.

Завсегдатаи Александрийского театра по нескольку раз смо¬

трели «Холостяка» из-за этих сцен. Знали: увидят «концерт та¬

лантов». Говорили:

— Уж эти покажут!

И в самом деле, ничем не противореча характерам образов,

оставаясь «не только в шкуре, но и в душе» своих героев, учи¬

няли невольное соревнование в точности, искренности, вырази¬

тельности сценического существования двух разных и в чем-то

сходных человеческих личностей.

Долгой и прилежной службой в столице не достиг Мошкин

больших чинов. Да и не в том дело, что он — чиновник. Тургенева

занимает Мошкин-человек: добрый, порядочный, честный, чистый

в помыслах. И рядовой, обыкновенный, из породы «маленьких».

Не без обиняка наградил автор героя комедии фамилией Мошкин.

Как ему, именно Мощкину, добиться справедливости, уважения

к человеческому достоинству в среде, которая дороже всего це¬

нит богатство, выгодные связи, возможность пробиться наверх?

Автор и актер всей душой на стороне Мошкина, но не могут

скрыть того, что он смешон в своих бескорыстных притяза¬

ниях.

Смешон и Шпуньдик (фамилия!) —давнишний друг Мошки¬

на, старый хлопотун, захолустный помещик (Тамбовской губер¬

нии, Острогожского уезда), униженный проситель в Петербурге.

Чем он поможет горю Мошкина, неловкий, неуклюжий, обалде¬

лый от столицы? Только сочувствием, охами и вздохами.

Давыдов и Варламов играли эти роли в полном самозабвен¬

ном погружении в мир чувств своих Мошкина и Шпуньдика,

людей, которые так безуспешно ищут правду и не находят ее.

Собственно ищет-то Мошкин, но в варламовском толковании

Шпуньдик был не только сердечным другом и собеседником, но

и брал на себя тяжелую ношу забот, обид и бед Мошкина.

В те времена репертуар Александрийского театра был полон

так называемых современных, злободневных пьес. Перескакивали

на сцену прямо с летучих страниц газет расхояше умеренно-ли¬

беральные речения, запутанные уголовные истории... Внешнее по¬

добие современности. А вот старая комедия Тургенева вдруг, не¬

жданно-негаданно зазвучала остро, по-настоящему современно.

С пронзительной щемящей душевной болью звала к человеч¬

ности, родственному вниманию к неприметной частной жизни

рядовых людей, повседневной, повсеместной, горькой и не¬

складной.

По пьесе Шпуньдик приехал в Петербург для того, чтобы

устроить своих сыновей. Но у Варламова совершенно забывался

этот повод, забывалось и то, что Шпуньдик — помещик. Да что

там за помещик? Такой же горемыка, как Мошкин. Этот варла-

мовский Шпуньдик словно и притащился-то издалека в столицу

будто с одной целью — только бы разделить горести Мошкина,

Дружеским участием, ласковой улыбкой он вызывал Мошкина

на полную откровенность. И кажется, не будь его, слушающего с

сочувствием, никто и не знал бы так много о чувствах Мошкина,

об их мере и глубине.

Варламов как бы отражал эти чувства в своем Шпуньдике.

Вторил Мошкину, как в песне, мелодия которой становится звон¬

че, богаче и дущевнее от подпевающего подголоска.

В театре принято говорить, что короля играют придворные.

В этом смысле и Варламов «играл» Мошкина. Подсказывал, вну¬