ного коллежского регистратора, который провинился по службе и

должен быть выгнан взашей.

— Ух, прибьет, прибьет, — вскрикивала Агафья Тихоновна и

убегала.

А ведь с него станется, такой Яичница и впрямь прибьет, а

то и вовсе сживет со света.

Надут, нелеп, страшен. И смешон своей нелюдской громозд¬

костью, непомерным и несостоятельным величием, призрачной

силой, за которыми угадываются человеческое ничтожество, мел¬

кота побуждений, убогая нищета духа. Смешное в этом несоответ¬

ствии внешнего и внутреннего. Внушительного вида глыба —

всего только пустотелый пузырь. Его — первого из женихов

Агафьи Тихоновны — сдувает. От одного обманного слова Ночка-

рева.

Что невеста — дура, что «за ней водится дурь с самого сыз¬

мала», не тревожит Яичницу. Наоборот, Варламов улыбался, ус¬

лышав эти слова, улыбался в первый и единственный раз.

— Дура тоже хорошо!

И на короткое мгновение Яичница, казалось, ясно представ¬

лял себе счастливую жизнь с женой-дурой, покорной, раболепно

почитающей превеликий разум богоданного супруга своего.

— Дура тоже хорошо... Выли бы статьи прибавочные в хоро¬

шем порядке.

Но Кочкарев уже не отступится: какие там «прибавочные

статьи»? И дом-то — одна слава, что каменный, «стены выведены

в один кирпич, а в середине всякая дрянь — мусор, щепки,

стружки».

Исчезла мгновенная блаженная улыбка. Варламов рычал ог¬

лушительным басом. Точь-в-точь — «генерал перед фрунтом».

Гремели бранные слова про сваху: оиа-де и бестия, и ведьма, и

старая подошва, хотела обмануть его, Яичницу! И тут Варламов

стучал кулачищем по столу .с такой силой, что казалось, оста¬

нутся на дубовой доске глубокие вмятины. Топал тяжелыми но¬

гами так, что половицы ходили ходуном. И, убираясь вон, никак

не мог продраться сквозь отнюдь не узкие двери, застревал в них.

Протискивался боком. И одна нога за порогом, другая — еще

здесь, бросал свои последние слова.

— А невесте скажи, что она...

Какое бы словцо «вклеить»? Варламов угрожающе смотрел в

противоположную дверь, за которой скрылась Агафья Тихоновна,

и после длинной паузы — повторял:

— А невесте скажи, что она... подлец!

И с этим — вон.

Несуразные слова о невесте, что «она подлец», произнесенные

самым низким протодьяконовским басом-профундо, медленной

волной раскатывались по всему театру, на всю высоту его ярусов.

И грохотал зрительный зал от хохота и рукоплесканий. Дейст¬

вие пьесы останавливалось чуть не на минуту. «Немая сцена»

как в конце «Ревизора». И не только потому что дальнейшему

ходу мешал бушующий зрительный зал. Действующие лица за¬

стывали ошеломленные, оглушенные Яичницей. Им тоже надо

было прийти в себя, понять, что исчезло это дикое наваждение,

этот содомный Яичница.

И, казалось, с уходом его — сцена становилась шире, про¬

сторнее.

Известный в ту пору театральный критик Ю. Д. Беляев пи¬

сал, что Яичница в исполнении Варламова — «гоголевский образ

во плоти», что доставленное им художественное наслаждение —

«именины сердца» русского человека, который любит «смех Го¬

голя».

Другой критик —• Э. Старк — писал о Яичнице (в книге, по¬

священной творчеству Варламова):

«Этот удивительный экзекутор, это чудище дореформенных

присутственных мест в исполнении Варламова приобретал такую

грандиозную форму, через край полную нелепостью, дикостью и

грубостью, что... верилось, что когда-то на Руси действительно в

преизобилии водились подобные типы».

Но зачем же выталкивать варламовского Яичницу из живой

современности в далекое «когда-то на Руси», в «дореформенное»

прошлое?

И если события в комедии не без лукавства были определены

автором как совершенно невероятные, то характеры в ней были

совершенно вероятны и способны на прочную живучесть. Наду¬

тое чванство, тлетворное корыстолюбие, счет за посчет восседа¬