этную выотупку» Каратыгина, его «искусство без чувства», хо¬

лодное, как зима, и выглаженное, как мрамор.

— Что мне ваш артист-аристократ! — восклицал Белинский.

В конце второго десятилетия своей сценической деятельно¬

сти, под непрерывными ударами критики, стал проще в ролях,

человечнее. Но не этим прославился в истории русского актер¬

ского искусства, а изначальным своим позерством и риторикой.

В пестроряди Александрийской сцены, бок о бок с Караты¬

гиным, но в ладах с правдой, земной жизнью жил Иван Ивано¬

вич Сосницкий, первый исполнитель роли городничего Сквозник-

Дмухановского в «Ревизоре», единственный среди других акте¬

ров, который хоть понял, что это за комедия.

«Ревизор» был представлен 19 апреля 1836 года с соизволе¬

ния и по недомыслию самого царя, который расценил пьесу Го¬

голя как нравоучительную шутку с благопристойным концом:

«приехавший по именному повелению из Петербурга чиновник»,

разумный представитель его императорского величества, все рас¬

судит, все поставит на свое место, и добродетель восторжествует.

Спектакль прошел худо. Актеры, кроме Сосницкого, не поня¬

ли лиц, которых изображали. Автор был глубоко удручен: «...у

меня на душе так смутно», «чувство грустное и досадно-тягост¬

ное облекло меня»... А царь Николай весело смеялся и, глядя

на него, показательно смеялись вельможи и сановники в пар¬

тере.

И все-таки значение Александрийского «Ревизора» огромно в

истории русской литературы и театра. Ведь именно после Алек¬

сандрийских спектаклей Николай Васильевич Гоголь вставил в

заключительный монолог Городничего самые важные слова, ко¬

торых ранее вовсе не было:

— Чему смеетесь? Над собою смеетесь!.. Эх, вы!..

Но «Ревизор» сменялся «Рукою всевышнего...», которая «оте¬

чество спасла», посадив на русский трон первого Романова;

«Рука всевышнего» уступала место скабрезному водевилю или

песенно-крылатой оперетте, в которой блистала своим легким та¬

лантом певица и танцорка Вера Александровна Лядова. И пе¬

вал театральный Петербург беспечные куплеты про Елену, ко¬

торая стала «камертоном современного искусства»; это — про

«Елену Прекрасную» Оффенбаха, в которой Лядова имела шум-

ный успех.

Шли годы, и вместительный многоярусный зрительный зал

Александрийского театра с дешевыми галеркой и верхними ря¬

дами нежданно-негаданно обернулся ловушкой для попечителей

репертуара. Простой люд — разночинцы, студенты, мелкий тор¬

говый народ — требовал своего.

Огорошенный неудачей «Ревизора», Гоголь тогда же написал

«Театральный разъезд после представления новой комедии».

Действие отнесено в «сени театра» — в сени Александрийского

театра. Кто законодатели искусства, которые, выходя из зала в

сени, обсуждают представленную новую комедию? Светские да¬

мы и господа, некий князь, барственные особы, щеголевато оде¬

тый дворянин, чиновники важной наружности, снова господа —

Первый, Второй, А, Б, В, Н, П... Не перечесть! И только однаж¬

ды «неизвестно какой человек», однажды «очень скромно одетый

человек», один «синий армяк» и только ««один из народа».

«Театральный разъезд» Гоголя — документ истории Алексан¬

дрийского театра 30-х годов.

Опиши кто-нибудь такой разъезд лет через пятнадцать-два¬

дцать — иная предстала бы картина. Куда меньше вельможных

господ и больше чиновников малого ранга, «очень скромно оде¬

тых» и «неизвестно каких» людей, синих и серых армяков. И не

«один из народа».

Этот новый зритель, которому тоже ни к чему бь!л «артист-

аристократ», вслед за Белинским поднял свой голос:

— Давайте мне актера-плебея!.. Не выглаженного лоском

паркетности, а энергичного и глубокого в своем чувстве!..

И явился такой актер — во всем не чета Каратыгину. Ростом

невелик и говорком тих, тщедушен, и обликом никакой не Ани¬

ка-воин — Александр Евстафьевич Мартынов.