житье в Питере всего лучше...

Но про Питер, про «кеатры» и городские утехи — чуть сни¬

сходительно и в другом ритме: городской человек тороплив.

В избыточной щедрости интонаций звучал и скрипучий голо¬

сок старухи офицерши, и звонкое щебетание шаловливой горнич¬

ной, которая «фу, фу, фу» как хороша, и «сурьезный» басок быва¬

лого солдата, что расскажет «про лагерь и объявит, что всякая

звезда значит на небе».

— Наскучило идти — берешь извозчика...

И в голосе важный, самодовольный барский бархат. А как «не

хочешь заплатить» и удерешь проходными дворами — лукавая

плутовская скороговорка.

Нет, Варламов не был один на сцене двенадцать-пятнадцать

минут. Он был. «в лицах». То представлял своего елистратишку,

то «политично и деликатно» беседовал с чиновником на перевозе,

с «кавалером в лавочке», изображал праздного лоботряса, который

разгуливает по Щукиному рынку, и старого барина — отца Хле¬

стакова, которому неведомо, каков столичный образ жизни сынка.

Монолог Осипа шел под непрерывный смех зрителей. Словно

рукою, не знающей скудости, полными пригоршнями бросал

Варламов семена смеха в зрительный зал. И всходили они там

безудержно, буйно.

Так, явление первое второго действия «Ревизора» играл Вар¬

ламов как свою одноактную комедию, на время выделенную из

большой пьесы; как спектакль в спектакле. И имел он ясно очер¬

ченный конец — новый приступ ощущения голода, ласковое по¬

глаживание брюха с неизбывно тоскливым нытьем:

— Ах, боже ты мой, хоть какие-нибудь щи!

Тут раздавался стук в дверь.

— Стучится, верно, это он идет.

И дальше еще одна отсебятина (слов этих нет в тексте пьесы):

— Пойти открыть, что ли...

Говорил так, а поступал наоборот: ложился, вернее — валился

на кровать.

Осип должен встать (у Гоголя — «поспешно схватывается с

постели»), открыть Хлестакову дверь, принять у него фуражку и

тросточку. Варламов этого не делал, вставал только после того,

как Хлестаков уже вошел.

— А, опять валялся на кровати?

И ответил — без тени смущения, переводя взгляд с Хлестакова

на измятую постель, с которой только что встал:

— Да зачем же бы мне валяться? Не видал я разве кровати,

что ли?

Гоголь пишет об Осипе, что он «в разговоре с барином при¬

нимает суровое, отрывистое и несколько даже грубое выраже¬

ние». У Варламова не было ни суровости, ни грубости. Пренебре¬

жение барином, презрительное равнодушие. Ни в грош не ста¬

вил его. И не служил ему, а жил при нем.

Этот тон взят с самого начала и выдержан до конца спектак¬

ля. Вот Осип уже в доме Городничего: спрашивает, что можно

бы поесть?

Мишка. Простого блюда вы не будете кушать, а вот как барин ваш

сядет за стол, так и вам того же кушанья отпустят.

Осип. Ну, а простого-то, что у вас есть?

Мишка. Щи, каша да пироги.

Осип. Давай их, щи, кашу и пироги!

Кажется, нет ничего смешного в самих этих словах.

«Варламов же, изобразив на лице предвкушение предстоящего

удовольствия, представляя не просто голодного человека, а чело¬

века с прожорливостью, соответствующей этой огромной фигуре

в длинном сюртуке, с заросшей каким-то чертополохом головой,

произносил «Давай их, щи, кашу и пироги...» на вдохе, втягивая

в себя воздух. Это всегда вызывало в зале неудержимый смех.

Интересен уход Варламова в среднюю дверь сцены, когда слу¬

га Городничего приглашает его полакомиться щами и кашей.

Взглянув па слугу сверху вниз, как на ничтожество, пресмыкаю¬

щееся, Варламов, выпрямившись во весь свой громадный рост,

выпячивал грудь и, заложив за спину руки, ладонь в ладонь, по¬

шевеливал большими пальцами. Далее он на минуту останавли¬

вался, а затем, закинув голову назад, важной поступыо, как