мова? Каждый автор желал, чтобы в его пьесе играл Константин

Александрович. Для него стали писать роли, как для Савиной...

«Костенька», как звали товарищи по сцене Варламова, без про¬

текции, без заискивания у рецензентов, прокладывал себе дорогу.

Оставалось только радоваться, что Константина Александро¬

вича пригласили в дни весны его таланта, а не тогда, когда он

начал бы уставать, измотанный скитанием но провинции».

Так написал старый петербургский театрал А. Н. Плещеев в

своей книге «Что вспомнилось» о первом годе работы Варламова

на Александрийской сцене.

IV

Поначалу втолкнули Варламова в веселый хоровод легких на

ногу водевилей. И понесло его... Что ни вечер, после основного

спектакля, новый водевиль. Играй не хочу, а отыграл -- поминай

как звали.

Третьего дня играл штатского генерала, что не по чину и во¬

преки преклонному возрасту то и дело распевает дребезжащим

старческим фальцетом молодцеватые куплеты из популярных опе¬

ретт. Вчера — доморощенного вологодского помещика, который

прикидывается ох каким парижанином. Сегодня быть ему бес¬

шабашным гусаром-усачом, забубенной головушкой, искателем

выгодной партии, мужчиной не промах.

А завтра? Что у нас там завтра: приезжий заволжский барыш¬

ник (борода вразмет!), нехитро обойденный шустрым стряпчим,

или немец-колбасник с Васильевского острова, рогатый муж пре¬

лестной Анхен, посмешище всего околотка?

Да нет! Вызывают в дирекцию театра и велят к завтрашнему

приготовить Осипа в «Ревизоре».

С тех пор, после этого срочного ввода (взамен П. В. Василье¬

ва), всю жизнь — почти 500 раз! — играл роль Осипа. Любил ее

нежно, разрабатывал из года в год, довел до совершенства, стал

самым знаменитым, всеми признанным Осипом. И, если на то

пошло,— уже одним этим обрел свое вечное место в истории рус¬

ского театрального искусства. Как, скажем, М. С. Щепкин ролью

Городничего.

Очень трудно быть на сцене одному. Даже две-три минуты. Без

собеседника, без определенного занятия, за которым мог бы сле¬

дить зритель не скучая... А Гоголь начинает второе действие

«Ревизора» в маленькой гостиничной комнате: Осип один. И нет

у него решительно никакого дела. «Лежит на барской постели»,—

сказано в авторской ремарке. Лежит и вспоминает вслух, разго¬

варивает сам с собой. Да не две-три минуты, а двенадцать,

пятнадцать минут!

Вот как играл Варламов роль Осипа (конечно, не на первом

спектакле, а много позже, когда она стала навечно своею).

Открывается занавес — и, кажется, совсем пуста маленькая,

обшарпанная гостиничная комната. Не видно и Осипа. А он ле¬

жит на барской постели, натянув одеяло на голову. Спит. Слышно

сладкое посапывание: короткий храп (это — вдох) и тихий свист

(выдох).

Появляется огромная ручища, откидывает одеяло и с остерве¬

нением принимается почесывать кудлатую голову. Осип про¬

снулся.

Вот он приподнимается на локте — и зрители уже смеются.

Чему? Мятому, заспанному лицу; осовелым, еще незрячим бес¬

смысленным глазам; тому, что этот дворовый мужик, послужив

у молодого барина в Петербурге, постарался — сколько мог — на¬

вести на себя столичного лоска: свисают с его толстых щек мох¬

ны «галантерейных» бакенбардов.

Итак, приподнялся Осип на локте, чуть склонил голову набок

и стал прислушиваться. Умолк смех в зрительном зале. Варламов

как бы призвал всех: прислушайтесь-ка, мол, и вы! И тут же по¬

валился на подушку, ласково погладил большое свое брюхо и, на¬

конец, произнес первые слова:

— Черт побери, есть так хочется, и в животе трескотня та-а-

ка-ая...

Оказывается, он прислушивался к этой трескотне. Зрители сно¬

ва смеются. Уже тому, что обманулись, затихли и старались было

что-то услышать.

Начинается длинный монолог Осипа. Но у Варламова это не

монолог. Говорят разные люди, разными голосами, и у каждого

свой напев речи, другое произношение, другой ритм. Вот молодой

барин Осипа, который «профинтил дорогою денежки», но—...вишь