Тоже тянулся наверх, да не к каратыгинской Аполлоновой

колеснице на крыше театра, а малость пониже*—всего лишь к

галерке, что под самым потолком зрительного зала.

Мартынов первый из Александринских актеров пошел в ногу

с передовой русской литературой своего времени. Вывел на сцену

не героя в латах, а человека в заплатах, слугу и чиновника че¬

тырнадцатого класса, бедного нахлебника и обнищавшего дворя¬

нина, актера-бедолагу и робкого просителя; незвонкую трагедию

маленького человека с большой душой и горькую комедию его

будней.

Искусство Мартынова питалось Гоголем, Тургеневым, Остров¬

ским. Он был лучшим Подколесиным («Женитьба» Гоголя), смеш¬

ным и ничтожным в своей «душевной неостойчивости»; побор¬

ником человеческого достоинства обиженного Мошкина («Холо¬

стяк» Тургенева); сердечным другом старому крепостному слуге

Матвею («Провинциалка» Тургенева); нелицеприятным судьей

Бальзаминову («Праздничный сон до обеда» Островского); про¬

никновенным толкователем неотвратимой беды Тихона Кабанова

(«Гроза» Островского)...

Он играл во множестве водевилей, нисколько не смеясь над

житейскими неурядицами людей, забитых сильными мира сего,

и немилосердно осмеивая бессовестных взяточников, самодоволь¬

ных скоробогачей и жадных выжиг.

Каратыгин и Мартынов — две крайние противоположности не

только сценического, но и житейского, нравственного, граждан¬

ского поведения актера. В этом смысле стоит вспомнить два

театральных анекдота, которые в свое время имели широкое хож¬

дение и так разительно точно рисуют два человеческих и актер¬

ских облика.

Рассказывали, будто зашел однажды за кулисы театра царь

Николай в сопровождении своего адъютанта князя Меншикова.

Попался им навстречу Каратыгин. Вытянулся как положено, по¬

клонился.

— Послушай, Каратыгин, — сказал царь. — Говорят, ты хо¬

рошо представляешь лица. Изобрази-ка ме#ш.

— Не смею.

— Я приказываю.

— Приказания вашего императорского величества исполня¬

ются неукоснительно, — по-гвардейски отчеканил Каратыгин.

Тут же встал в соответствующую позу, вскинул голову,

глаза его стали оловянными. И голосом царя, небрежно, через

плечо бросил Меншикову:

— Послушай, князь, пошли-ка актеришке Каратыгину кор¬

зину шампанского.

Довольный, засмеялся царь. И изрек:

— Быть посему.

Наутро из дворца была доставлена на дом Каратыгину кор¬

зина шампанского. Слуга царев вознагражден за искусство и

остроумие!

А про Мартынова нечто совсем в другом роде.

Приезжал к нему некий крупный чиновник, будто бы неза¬

служенно обвиненный во взяточничестве и служебных злоупо¬

треблениях. Просил «изобразить его лицо на театре» так, чтоб

узнали, «вошли в положение». Мартынов знал «его дело» и зло

посмеялся над тем чиновником: представил его в очередном во¬

девиле так похоже, что узнали... Беды было — не обобраться ти¬

тулованному просителю!

История эта по-своему изложена Н. С. Лесковым в «буколи¬

ческой повести на исторической канве» («Совместители»).

Отменно ясное свидетельство о гражданских понятиях, ко¬

торые сказались даже в шутке.

Да, если бы кому-нибудь пришло в голову увековечить фи¬

гуры этих людей в живописи, художников можно было бы опре¬

делить совершенно безошибочно: Каратыгина должен был бы на¬

писать Карл Брюллов, а Мартынова, конечно же, Павел Федо¬

тов.

Применительно к Мартынову пошло в ход новое определение

актерского успеха. Поначалу оно было только устным, употреб¬

лялось в разговорах. Спустя годы — замелькало в печати. При¬

шлось оно кстати своим дерзким вторым смыслом: «успех в вер¬

хах»! Были те «верхи» райком, галеркой... Мартынов имел успех

в верхах.

Он был первым из актеров Александрийского театра, о кото¬

ром говорили запросто — гениален!

«В умении быть и комиком и драматиком и заключается ге¬