Голос, который я слышала, когда рушилась Идиллия.

Имя, которое я слышала, когда захватили Фортиса там, в пустыне.

У меня все сжимается внутри.

Теперь слова застревают у меня в горле. Они просто не желают выходить, но я их все равно заставляю.

— Кто это, Воробей? Кто в тех кораблях?

Воробей улыбается мне, и это детская улыбка, полная безупречной невинности и безупречной любви.

— Я думаю, ты знаешь, сестра.

— Не знаю.

Я пытаюсь ничего не ощущать. Я пытаюсь не ощущать этого, кроме всего прочего.

— Долория…

— Скажи! Просто скажи это!

Она снова закрывает глаза, а ее губки складываются так, чтобы произнести слово.

— Я.

И как только она говорит это, ее тело начинает мерцать, как холодный цифровой монитор.

Замигало — и исчезло.

Приземляется только один корабль Лордов.

Спасибо Богородице…

Но только когда рушатся легионы пальм и тиковых деревьев вокруг нас, мы осознаем, насколько он на самом деле огромен.

Этот опустился у основания каменных ступеней, ведущих к Дой Сутхеп.

Я стою на самом верху лестницы, между двумя огромными каменными змеями, что извиваются вдоль ступеней вниз.

Между двумя змеями и перед тремя моими лучшими в мире друзьями.

Это единственное место, где я могу стоять так, чтобы охватывать взглядом всю картину.

Поэтому, когда в боку корабля появляется прямоугольник света, я первой его замечаю. Я не хочу позволить другим подойти ближе, чем уже стою я сама.

Именно я привела всех сюда.

Именно я пришла прямиком в ловушку.

Это моя вина.

Это моя проблема.

Теперь прямоугольник светится намного ярче. Он приобретает очертания чего-то более плотного, становится пространственным многоугольником.

Это нечто вроде двери.

Брут распластывается по земле и начинает скулить.

Маленькая стройная фигура появляется в проеме.

Мгновение-другое она стоит неподвижно, глядя на меня так же, как я смотрю на нее. Потом выходит в мир вне корабля. В наш мир.

Ноги двигаются неровно, напоминая мне об очень многом. Воробей, прыгающий по камням. Может быть, поросенок из первого опороса Рамоны-Хамоны. Голенастый жеребенок или теленок в амбаре миссии, впервые пытающийся встать на ноги.

Только это не жеребенок, и не поросенок, и не теленок.

Это какой-то мальчик.

Нет.

Это девочка.

Нет…

Это нечто похожее на человеческое дитя. Лицо этого гладкое и светлое — черты резкие, глаза яркие. Но все равно оно не похоже на настоящего ребенка из плоти и крови, однако в то же время и не выглядит чем-то инопланетным.

Впрочем, как знать? Мне ведь ни разу и в голову не пришло, что Воробей на самом деле не обладает материальным присутствием. Я прикасалась к ней, брала ее за руку так много раз… во снах.

И мне она казалась вполне реальной.

Но на этот раз я знаю, с кем — или с чем — говорю. Это… эта вещь… она ощущается как нечто знакомое.

Я чувствую ее сознанием, точно так же, как было всегда, с тех пор, как я впервые увидела все это во сне.

Это то самое, что однажды назвало себя Нуллом.

А в другой раз — Воробьем.

Дитя, и мужчина, и жизненная сила, и сила смерти… Я не знаю, что это такое. Больше не знаю.

Но теперь оно мысленно тянется ко мне. Я позволяю ему заглянуть в мой ум.

Это ты. Я говорил тебе, что должен прийти. Ты мне не верила. Ты очень храбрая.

Надеюсь, ты останешься в живых. Я не верю, что так будет, но надеюсь.

Надеюсь.

Я ничего не говорю, только слушаю.

Вот это самое, оно самое что-то сделало с Безмолвными Городами, прежде чем разрушить их.

А потом губы этого широко раздвигаются, и получается очень похоже на улыбку.

И я слышу голос. Настоящий голос, звучащий в мире — в нашем мире. Он низкий, слишком низкий для того, чтобы принадлежать ребенку.