Фортис таращится.

— Это Воробей, — говорю я. — Воробей, это Фортис.

— Фортис, — повторяет она, широко распахнув глаза. — Какое смешное имя. И они тебя именно так зовут?

Фортис кивает — почти застенчиво. Я заинтригована. Ни единого грубого слова не срывается с губ. Никогда не видела, чтобы он вот так себя вел.

Будто впервые не знает, что сказать.

Будто готов потерять сознание, если увидит еще что-то неожиданное. Вот уж не похоже на него, думаю я.

А может быть, прямо сейчас он не такой уж и мерк?

— Я поиграю с птицами? — спрашивает Воробей, глядя на меня снизу вверх.

— Конечно, — отвечаю я и смотрю, как она бежит через вымощенный камнем двор, гоняясь за своими тезками.

Как странно, что она считает необходимым спросить меня. Будто я в каком-то смысле отвечаю за нее. Будто мы и вправду сестры.

— Перестань таращиться на нее так, словно она какая-нибудь лабораторная крыса, — говорю я Фортису, когда Воробей убегает достаточно далеко и не может нас слышать. — Она просто ребенок!

Фортис серьезен.

— Ты не понимаешь. Пятая не какой-нибудь там ребенок, Дол. Не просто ребенок. Не такая, как все вы. — Голос Фортиса звучит почти мрачно. — Во всяком случае, она не должна была существовать.

— Так почему тогда существует? — Я произношу эти слова, но совсем не уверена, что хочу знать ответ. — И какой она замышлялась?

Фортис прислоняется к белой оштукатуренной стене храма:

— Простыми словами? Душа мира. Человечность в самом базовом генетическом смысле.

Наконец-то…

Фортис никогда прежде не был со мной так откровенен. Ни с кем из нас. Он никогда не признавался, что знает о нас так много.

Знает о том, для чего мы предназначены.

О том, что мы можем сделать.

Ро недоверчиво смотрит на Фортиса:

— Душа мира? Это что, шутка такая?

Я внимательнее всматриваюсь в мерка, потому что мне совсем не кажется, что он шутит.

— Что ты такое говоришь, Фортис?

— Пятая — Воробей — никогда не была шуткой. Но она и реальностью не была до этого момента.

Наконец заговаривает Лукас:

— Тогда что она такое?

— Что-то вроде предохранительного устройства, кроме всего прочего.

Тима кивает:

— Кроме нас, ты хочешь сказать.

Фортис пожимает плечами, хотя мы все прекрасно знаем, что слова Тимы не вопрос.

— Воробей задумывалась как все то, чем не являются Лорды. Печаль, и любовь, и гнев, и страх, — говорит он. — Как вы, да. Но она должна была стать чем-то большим, чем-то вроде суммы всего этого. Предназначение Воробья — стать единственным шансом, который у нас есть как у расы, сохранить все то, чем мы всегда были. То, что делает нас людьми.

— И что же это такое, Фортис? — спрашиваю я, но не уверена, что он и сам это знает.

И знает ли это вообще кто-нибудь?

Что именно делает нас людьми?

Но я догадываюсь еще до того, как Фортис мне отвечает. Думаю, мне напомнили об этом птицы. Птицы и то, что говорил о них Епископ.

— Надежда. Воробей — надежда. Вот что она такое. — Я смотрю на Фортиса.

Он кивает:

— Маленькая птичка. Воробышек. Espera. Icon speraris, если уж говорить точно. Икона надежды.

— Так вы все знали? Все это время? О Воробье?

Хотя я всегда была уверена, что Фортис знает куда больше, чем делает вид, эти слова, произнесенные им теперь, повисают в воздухе между нами и вызывают во мне боль.

— Не все мы… — Мерк явно чувствует себя неловко.

И тут я понимаю.

— Только ты один знал, — медленно произношу я.

Биби, стоящий у двери, говорит:

— Мы ничего не знали, Дол. Все мы. Никогда не пытались создать пятый образец. И насколько нам было известно, первые четыре попытки оказались неудачными.

— Четыре? Ты говоришь о нас? — Я перевожу взгляд с Биби на Фортиса. — Не о Воробье?

Фортис мрачнеет.

— Откуда она взялась — не понимаю. И не знаю, как объяснить в научных терминах. Это произошло уже после прибытия Лордов. Так что кто знает, откуда она появилась на самом деле?

Я отворачиваюсь. Солнце встает, небо наполнено птицами, и откуда взялась Воробей, теперь кажется совершенно несущественным.

— Рассвет. Нам пора отправляться в путь.

Но, говоря это, Фортис смотрит в небо и не делает ни единого движения.