Рано мы с тобой, Коля, войну похоронили. Она еще огрызается.

Мы базируемся в небольшой деревушке Вельзикиндорф, в шестидесяти километрах от Берлина. Красная черепица крыш, пышная кипень цветущих садов, маленькая кирха со старым органом. Дом сельского пастора, увитый плющом и диким виноградом, видимо, последняя наша стоянка на дорогах войны.

Лишь изредка вылетаем на бомбардировку Берлина и его западных предместий, но и когда нет вылетов, все экипажи в состоянии боевой готовности.

А весна действует вне зависимости от военной обстановки. Уже жара. В распахнутое окошко доносится протяжное мычание коров. Едва ощутимое дуновение ветра приносит аромат каких-то незнакомых цветов, сонно бормочут под крышей сарая голуби, навевая дрему, и сами собой закрываются глаза. Но спать нельзя: полк каждую ночь находится в боевой готовности.

Наверно, я уснул, и опять приснилась война с ревом моторов и грохотом выстрелов.

Просыпаюсь и слышу врывающиеся в открытое окно звуки близкого боя: пистолетные выстрелы, трескотню автоматов… Яркие вспышки ракет освещают двор.

Хватаю ремень с пистолетом, пристегиваю его прямо поверх голого живота, всовываю ноги в сапоги и через окошко выпрыгиваю во двор. Между кустами сирени пробираюсь на улицу, навстречу стрельбе, и вдруг слышу:

–  Ура! Капитуляция! Конец войне! Все мы, кто в чем есть, собираемся в нашей комнате. Рассаживаемся на кроватях и подоконниках и пьем неизвестно [50] каким путем добытое вино - кислый мозель. Никому, конечно, не хочется спать, мы говорим, перебивая друг друга, и каждый из нас вспоминает что-то такое, что находится уже там, позади, в военном времени. Яша Ляшенко берет гитару, и под его пальцами рокочут струны, а Иван Шамаев ломающимся баритоном затягивает песню. Прежде я ее не слыхал. Может, это экспромт, а может, сочинил он ее давно и берег для сегодняшнего дня.

Вспомним за чаркою ночи морозные,

Вспомним седые снега,

Вспомним и то, как По-2 наши грозные

Били повсюду врага.

Мощным салютом Москва озаряется,

Значит, войне дан отбой.

Выпьем на радостях, как полагается.,

Друг мой крылатый, с тобой!…

На перроне вокзала в Эрфурте людно. Сегодня уезжают домой многие однополчане. Мы крепко обнимаемся, обещаем не забывать друг друга, обещаем писать. И никто еще не предполагает, что наша встреча состоится только через двадцать лет…

Глава 8. Опять первый вылет

В узких коридорах двухэтажного здания, где размещается «МАГОН УПА ГУСМП при СМ СССР»{13}, людно: одни перекуривают в перерывах между делами, другие обмениваются новостями или соображениями по поводу предстоящих полетов, третьи просто «травят».

Меня и Дмитрия Филимоновича Островенко, а попросту Митю, добродушного, отзывчивого, чрезвычайно мягкого и общительного бортмеханика нашего экипажа, привели сюда хозяйственные заботы, связанные с оснащением самолета для ледовой разведки. Пока в бухгалтерии выписывают накладные [51] на всякого рода снаряжение, мы с Митей томимся в коридоре и прислушиваемся к чужим разговорам:

–  Не видел Черевичного?

–  В Арктике…

–  Задков вчера притопал с ЗФИ{14}. Медвежат привез для зоопарка.

–  Титлов! Эй, Титлов!

–  Не кричи: час назад на Диксон подался.

–  Вот досада! Письмо ему с Врангеля.

–  Как поживает Чукотка?

–  Все там - на краю географии. Вот пуржит только.

–  Пурга и нас вчера над Таймыром зажала.

–  А мы вот в Архангельск не пробились: туман! Пришлось до Ленинграда тянуть…

Я впитываю обрывки фраз, как музыку.

–  Кто на ледовую?! Накладные готовы!

Митя толкает меня в плечо:

–  Пошли. Нас.

–  Постой, Филимоныч, - придерживает Островенко высокий и сутуловатый летчик.
– Ты на Диксоне будешь?

–  Возможно.

–  Захвати, браток, письмо Титлову.

–  С письмом, Петрович, вот к нему, - указывает Митя на меня.
– Он у нас теперь помощник.

Высокий летчик сует мне в руки письмо и, придерживая за рукав, объясняет:

–  Будешь в Архангельске, передай привет дяде Саше. Скажи, Вадим Падалко кланяется, а посылочку завтра соберу…

–  А кто такой дядя Саша?
– растерянно спрашиваю я.

–  Инженер Ковалев. Он первым подойдет к самолету. Рыжий такой…

–  Парень, захвати еще письмишко! Вальке Аристову…

–  Ивану Семеновичу пакет прихвати, в бухгалтерии лежит…

–  Демьянову посылку от жены передай!…

–  Письмо Пронину!…

–  Бухтиярову! Дубовой! Рутману!…

Я ошарашен обилием просьб и множеством незнакомых имен. Это, вероятно, замечает Островенко. Он заслоняет меня собой. [52]

–  Тю, скаженные!
– кричит он.
– Заклевали парня. Всю почту волоките на самолет. Под штурманский стол. В полете разберемся, что, куда и кому.
– Потом оборачивается ко мне: - Пошли!