–  Наш район, - шепчу через плечо Николаю.

–  Угу, - так же шепотом отвечает он.
– Зениток там!… [42]

Командир дивизии снимает фуражку и вытирает носовым платком лоб.

–  Товарищи!
– Голос его звучит тихо и по сравнению с тем, как он зачитывал боевой приказ, как-то по-домашнему, задушевно.
– Вашему полку, товарищи, выпала честь первыми нанести удар. Поразить цель трудно. Почти невозможно. Об этом знает командование армии, командование фронта. Но… вы гвардейцы, и приказ должен быть выполнен! Станцию прикрывают восемнадцать прожекторов, около двадцати батарей. Трудно, очень трудно!… Мы с вашим командиром полка обсудили обстановку и пришли к определенному решению. Так ведь, Анатолий Александрович?

–  Другого пути не вижу, товарищ генерал.

–  Вот и я не вижу… Одним словом, нужен экипаж добровольцев. Его задача - отвлечь на себя огонь батарей. Только один экипаж.

Замер в молчании строй.

Кто сделает один-единственный шаг вперед?

Как всеобщий вздох раздается: «раз-два». Вновь замирают шеренги летчиков. Командир дивизии проводит рукой по глазам.

–  Спасибо, гвардейцы! Я так и знал. Спасибо!

Перед строем младший лейтенант Полякова:

–  Разрешите моему экипажу, товарищ генерал!

Мы с Николаем Пивнем оба выходим из строя, становимся рядом с Шурой.

–  Кому, как не нам, лететь, товарищ генерал!
– восклицает Николай.
– Наш район разведки. И прожекторы опять же только вчера нам поклон передавали.

–  Разрешите, товарищ генерал!
– присоединяюсь к просьбе Николая.
– Нам этот район известен лучше, чем другим. Разрешите?

–  Действительно, это ваш район. Решено - идете вы!

Рука генерала опускается на плечо Шурочки.

–  Ты, Шура, пойдешь со всеми.

Генерал слегка поворачивает Шуру за плечи и подталкивает ее к строю.

* * *

Взлетели самолеты. На земле только наш экипаж. Мы вылетаем через час. За это время головной полк дивизии углубится в тыл врага, стороной обойдет цель, затем ляжет курсом на юг. За десять минут до подхода полка к цели над нею появимся мы. Полк подойдет на приглушенных моторах и с [43] большой высоты, прикрытый темнотой ночи, нанесет удар. А до этого десять минут наши. Десять минут, пока отбомбится полк, пока не будет накрыта цель. Десять минут - и в каждой шестьдесят секунд. Какой незначительный срок в жизни человека - секунда. И как это много!…

Восемнадцать прожекторов вытянули голубые щупальца, шарят по небу, сходятся, перекрещиваются, ищут, ждут.

–  Сколько до цели?

–  Одна минута. Если хочешь больше - шестьдесят секунд.

–  Хочу больше.

–  Мог не лететь.

–  Мог. Если бы не ты!

–  А долг?

–  Жмешь на патриотизм?

–  Нет, на твою слоновью шкуру.

–  Запомню, Коля!

–  Для этого и говорю.

Так мы заполняем пустоту ожидания. Самое страшное - это ожидание неизвестности. Когда враг ощерится зенитками, когда на первый взгляд даже не будет выхода из замкнутого круга огня, все же будет легче: мы будем драться.

Все ближе наплывают прожекторные лучи. Ввожу самолет в пологий вираж и включаю в кабине полный свет, чтобы как-то нейтрализовать слепящий огонь прожекторов. Включаю и бортовые огни - пусть видят нас немцы!

–  Нате! Берите! Стреляйте!

Свет, ослепительный свет режет глаза, давит. От него не уйти, не укрыться. Пилотирую только по приборам. Самолет описывает замкнутую кривую над целью. Надо продержаться десять минут. Целую вечность! И надо так увлечь фашистов, чтобы они видели только нас. Только нас! Я представляю вражеских зенитчиков: у них сейчас прорезался охотничий азарт. Наверно, они шутят, заключают пари, кто первый попадет в наш самолет. И мы для них сейчас увлекательная мишень, мотыльком танцующая в свете прожекторов. Что ж, развлекайтесь!…

Уголком глаза вижу, как рука Николая тянется к бомбосбрасывателю.

–  Придержи, Коля. Через каждые две минуты - по одной!

–  К чему этот цирк? Шарахнуть залпом, чтоб дым столбом!

–  А моральный фактор? Надо держать их в напряжении. [44]

–  Психолог! А впрочем, согласен.

Огненными головешками проносятся снаряды. Рвутся выше, слева, справа.

–  Отверни маленько, - советует Николай.
– Ведь собьют, гады! А нам еще держаться надо…

Самолет треплет, подбрасывает из стороны в сторону. Из огненного круга, кажется, нет выхода: кругом свет, вой снарядов, осколки прошивают обшивку крыльев.

Николай прижимается к пулемету и направляет очереди в сгустки прожекторного света.

–  Давай! Давай!
– кричит Николай, сам не замечая того, а заодно не замечая, как слабеет огонь зениток.

–  Спокойно, старик!
– кричу ему.
– Наши над целью!

Где- то выше нас идет в атаку полк. Еще несколько вражеских батарей посылают в небо желтые пучки снарядов. Круто разворачиваю самолет на летящие светляки и ввожу его в пикирование.

–  Давай, Коля!

Вздрагивает самолет, освобожденный от груза. Я направляю нос на сверкающие пасти зениток и нажимаю гашетки «эресов».