Такая разведка ведется регулярно и на больших площадях, [58] что позволяет иметь общую картину ледовой обстановки по всему Арктическому бассейну. Эту разведку называют стратегической, и начинается она за один-два месяца до начала морской навигации, а заканчивается через месяц после завершения ее.

Когда же выходят на трассу морские корабли, ледовая разведка носит чисто тактический характер, так как проводится непосредственно в интересах судов. В этом случае протяженность маршрутов намного меньше, зато данные о состоянии льда отличаются подробной характеристикой и содержат непременные рекомендации о лучшем пути следования каравана. Карта ледовой обстановки и рекомендации относительно курса сбрасываются на борт ведущего ледокола.

Там, где ледовая обстановка особенно сложна, самолеты «висят» над кораблями и кабельтов за кабельтовым, миля за милей ведут караван по намеченному пути вдоль всей трассы Северного морского пути.

Это и есть ледовая разведка.

Нам поручена преднавигационная, стратегическая разведка. Корабли еще в Ленинграде, Мурманске и Владивостоке принимают грузы для Севера, а мы приступаем к изучению их будущего пути.

Туман… Серые облака рваными космами коснулись льда, впитали в себя морозную влагу испарений над разводьями, заварились тугим крахмальным клейстером да так и остались в воздухе.

Зачем рисковать? Потихоньку беру штурвал на себя, самолет набирает высоту, и тотчас все внизу обволакивает молочно-белая пелена…

–  Видимость! Что с видимостью?!
– слышится голос старшего гидролога Дралкина.

–  Туман, - односложно отвечаю ему.

Возвращается на свое место Метлицкий, быстрым взглядом окидывает приборы и, будто не для меня, произносит:

–  Высотища-то, как бы голова не закружилась…

–  Всего сто метров!
– восклицаю в ответ.
– Туман, Николай Варфоломеевич!…

–  Вижу, что туман, - спокойно продолжает он.
– Что мы с тобой делаем? Ледовую разведку. Что видим? Ничего. Это «ничего» гидрологи на карте желтым карандашом закрашивают. Выходит, что мы за свою работу двойку получаем. Снижайся!

–  Пятьдесят метров!

–  Давай еще ниже. Видимости-то нет… [59]

–  Двадцать пять!

–  Спокойно, парень. Еще немного ниже.

–  Николай Варфоломеевич, земля рядом!…

–  Так надо. Это, парень, ледовая. Привыкай.

Самолет идет на высоте десяти - пятнадцати метров. Только с этой высоты еще можно как-то разглядеть характер льда, и гидрологи продолжают работу.

–  Страшно?
– склонившись к моему уху, спрашивает Митя.

–  Не знаю… - отвечаю ему и, взглянув на командира, добавляю: - Привыкаю!…

Кажется, в моих словах нет ничего смешного, тогда почему Митя и командир хохочут взахлеб?

–  Не было бы страха, - обрывает наконец смех Митя, - а привыкнуть можно. Правда, некоторые… - И он делает замысловатое движение пальцами…

Уже несколько часов идем в тумане. Хотя Метлицкий не прикасается к штурвалу, мне хочется остаться одному, почувствовать самостоятельность.

И, будто угадав мои мысли, Метлицкий устало откидывается на спинку кресла.

–  Ну и погодка… - сокрушенно произносит он.

–  Нормальная!
– вступает в разговор Митя.
– Иди, Варфоломеич, чайку погоняй, а мы тут вдвоем…

–  И то, - соглашается Метлицкий и поворачивается ко мне: - Следи за высотой и не теряй видимость.

Я молча киваю головой.

От ощущения ответственности за «самостоятельный» полет у меня напряжены не только нервы, где-то между лопатками появилась мышечная боль. Но об этом я не скажу даже Мите.

Между нами втискивается Штепенко. Некоторое время он наблюдает за приборами, потом слегка кивает в мою сторону и спрашивает Митю:

–  Вроде обкатался?

Островенко молча поднимает большой палец.

Мне приятен скупой разговор двух товарищей. Кажется, они готовы принять меня в свое воздушное братство.

–  Ну вот, - подчеркнуто обескураженно тянет Штепенко, - стоило похвалить, как он с курса съехал! Доверни пять градусов влево!

–  Но курс прежний, Александр Павлович!

–  Все равно доверни. Вправо не уклоняйся, а влево - сколько угодно. [60]

–  То есть?

–  Ну, градуса на два-три! На привязку выходим.

Возвращается Метлицкий. Митя уступает ему место и усаживается между нами на подвесное брезентовое сиденье.

–  Выходим на привязку, - объясняет мне Метлицкий.
– Ты следишь и пилотируешь по приборам, я смотрю за землей. Если что не так, вмешиваешься в управление и исправляешь мои ошибки. Понятно?

–  Понятно.

–  Сколько до берега, Александр Павлович?