Мне видно, как огненные дуги снарядов, упираясь в землю, изрыгают клубы черного дыма.

В эту ночь не вернулся на базу экипаж Шуры Поляковой. На подбитом, израненном самолете они приземлились недалеко от станции Глазуновка. Спасенья не было. Полякова и штурман Сагайдаков отстреливались из пулемета, из своих пистолетов. По одному патрону они оставили для себя…

Глава 7. Конец войне

Иногда у меня спрашивают, как мне запомнился конец войны. И мне всегда вспоминается артиллерийская подготовка, которая началась перед решительным наступлением на Берлин. Ей предшествовал бомбовый удар всей фронтовой авиации по ближним тылам гитлеровских войск, укрепившихся за Одером.

Нашему полку была поставлена задача уничтожить укрепления противника в пятнадцати километрах от линии фронта. При этом назначался строго определенный час как самого бомбометания, так и перехода линии фронта на обратном пути. Если по каким-либо причинам экипажу не удается пересечь линию фронта в это определенное время, то для этого [45] давался узкий коридор севернее маршрута километров на пятьдесят. Такого еще никогда не было, и, собственно, мы не придали этому должного значения: не все ли равно, когда пересечь линию фронта, - пятью минутами раньше или позже?

Мы как раз не успевали. Николай Пивень, с которым я летал, предупредил:

–  Подойдем с опозданием минут в десять.

–  Ну и что?
– искренне удивился я.

–  Надо бы идти в указанный коридор.

–  И шлепать над вражеской территорией лишних сорок минут? Спасибо!

–  Пожалуйста. Мое дело предупредить.

Мы замолчали. Впереди, скрытая темнотой, затаилась линия фронта. Даже обычной перестрелки не видно. Темнота.

–  Вот и линия фронта, - сказал я.
– И ничего не произошло.

Коля не успел ответить. Тысячи вспышек орудийных выстрелов вдруг слились в одно сплошное зарево, четко обозначив линию фронта. Выше нас, нам навстречу, понеслись огненные хвосты снарядов «катюш», из дождя снарядов, казалось, нет выхода… Нет, не страх испытывали мы в те минуты - гордость! Мы не думали о том, что какой-либо шальной снаряд врежется в наш самолет, что мы можем погибнуть, так и не увидев долгожданный конец войны. Мы восхищались! И это было действительно восхитительное и радостное зрелище - огонь тысяч батарей по вражеским позициям!

И это запомнилось на всю жизнь. Таким мне и представляется конец войны - огненным очистительным смерчем, который смел с лица земли фашизм.

Но так вспоминается война в настоящие дни. А тогда… Шли мы с Николаем на аэродром, и я посмотрел вдруг на небо - не для того, чтобы узнать, летная или нелетная будет погода, а просто так, бездумно, и меня удивила чистая голубизна, разлитая по всему небосводу. Лишь местами виднелись легкие кудрявые облака. Такие облака бывают у нас в мае, после первой весенней грозы, и предвещают они переход от капризной весны к длительному теплу лета.

Пораженный увиденным, я остановился и взял Николая за руку.

–  Как ты думаешь, Коля, сейчас весна или лето?

Николай удивленно поднял тонкие брови и выразительно пошевелил пальцами у козырька фуражки. [46]

–  А все-таки посмотри на небо. Какое оно голубое, теплое…

Николай опять удивленно пожал плечами, но все же задрал голову вверх.

–  Небо как небо. Кучевка до пяти баллов. А теплое? Вчера оно, брат, было даже горячим - трех экипажей недосчитались. Стоп, старина! Ты что, почувствовал конец войны и вдруг задумался о значимости собственной персоны? Так?

–  Гений! Я еще не представляю, какой он, конец войны.

–  Что-то я тебя сегодня не узнаю. Откуда в тебе эдакая меланхолия, что ли?

–  Нет, Коля, это не меланхолия. Мы настолько огрубели от войны, что отучилась понимать простые вещи, не замечаем прекрасного.

–  Не замечаем прекрасного?
– перебил меня Николай.
– А то, что мы здесь, разве это не прекрасно? Вот мы идем с тобой по этой земле, дышим воздухом близкой победы! Сколько мы сюда шли? Еще одно усилие - и будем в Берлине!

–  А потом?

–  А потом - вперед! До встречи с союзниками, до полной победы!

–  Ну, а потом?

–  Что потом?

–  Ну, разобьем фашистов, встретимся с союзниками, окончится война. Что мы станем делать после войны?

–  А-а! Ну тебя к черту! Дай закончить войну, а потом уж будем думать! Ты вот думай, как поразить цель, как обойти зенитки. Об остальном думать рано.

–  Вот как? Не думал, что твоя голова - только приспособлена для ношения фуражки…

–  Зато у тебя забита дурью! И вообще, что ты привязался ко мне? Чего ты от меня хочешь?