–  Ты не знаешь Герасимчука…

–  Я видел, как он пошел на колонну, как крошил немцев. Винтом, колесами, крыльями! Пока не упал…

–  Это Герасимчук. Точно!

–  А второй взорвался. Выходит, Руденко?

Борис Обещенко устало поднимается из-за стола, держа в руке жестяную кружку с пайковым разбавленным спиртом:

–  За тех, кто вот так погибает в воздухе! За то, чтобы не было фашистской погани на земле! Смерть за смерть!

* * *

Меньше чем за пять суток боев вражеским войскам был нанесен тяжелый урон, триста тридцать тысяч гитлеровских солдат и офицеров оказалось в «котле», в междуречье Волги и Дона.

Советское командование еще надеялось избежать ненужного кровопролития…

Сегодня каждому уходящему на задание экипажу вместе с боекомплектом вручается пачка листовок с текстом ультиматума и обращения к немецким солдатам и офицерам. Во избежание лишних жертв им предлагается сложить оружие.

От аэродрома подскока до линии фронта всего четыре километра. Голая степь. Два бензозаправщика и несколько автомашин с бомбами. А еще ветер. И сорокаградусный мороз. Сейчас бы кружку горячего чая! Не греют меховые комбинезоны, сырые унты на морозе задубели и оттягивают ноги пудовыми гирями.

Десять боевых вылетов за ночь - много. Это двойное пересечение линии фронта. Это десять противозенитных маневров и столько же атак на цель. Это негнущиеся, покрытые язвами от бензина и масла пальцы техников, обмороженные руки оружейников и лица летчиков.

–  Тяжело, Петрович?
– спрашиваю Ландина.

–  А тебе легче?
– поворачивается ко мне техник.
– Всем [35] нам этот «котелок» в печенках. Одно хорошо: бьем гадов! Слыхал, вроде наши уже на Ростов двинули.

–  Пожалуйста, вылетайте. Бомбы подвешены!

Ох уж этот Кильшток, инженер по вооружению, со своей вежливостью!

–  Покурил бы, капитан, с нами, а?

–  После войны. В Берлине!

–  А не врешь, капитан?

–  А что? Закурю! Только, пожалуйста, вылетай. Ведь запоздаешь в Берлин, а?

–  Успеем! От винта!

Десять вылетов за ночь - много. А меньше нельзя: необходимо возможно скорее подавить сопротивление гитлеровцев в «котле» и двинуться на запад вслед за наступающими войсками остальных фронтов.

И мы летаем, хотя измотаны вконец. Спать хочется даже в воздухе. Командир отдает приказ: ежедневно в эскадрильях один экипаж освобождается от полетов. Один день без войны. Как это, оказывается, много!

Сегодня выходной экипаж лейтенанта Мягких и Мочалова. Они нежатся в тепле и целый день отсыпаются на деревянных нарах в общежитии. Спят и ночь, пока мы летаем.

А к утру, поскрипывая и покряхтывая на ухабах, жалуясь на свою нелегкую военную судьбу, старенькая трехтонка везет нас на базу. Машина ползет со скоростью черепахи, но мы не замечаем этого. Мы спим. Стоя, сидя - кто как пристроился в кузове. И в столовой нет обычных разговоров о полетах: скорей бы проглотить немудрящий завтрак и спать! Ох как хочется спать!

В большой квадратной комнате общежития на грубо сколоченном столе возвышается стул, на нем - штурман Мочалов. Он опоясан ремнем, из расстегнутой кобуры виднеется рукоятка ТТ. Руки Мочалова скрещены на груди, выглядит он важно и величественно.

–  Входите, входите, мои подданные!
– произносит штурман, едва мы переступаем порог комнаты.

–  Артист! Ошалел, что ли?

Мы совсем не расположены к шуткам - скорей бы спать!

–  Кто смеет грубить мне, вашему королю? Кто смеет оскорблять своего монарха? Ты? Или ты?

Кто- то пытается проскользнуть в дверь.

–  Стой! Вы забыли правила этикета! Король милостив, но он может быть и жесток…

–  Готов, - шепчу я на ухо Борису.
– Сошел с ума. [36]

–  Надо обезоружить, - шепотом отвечает Борис.
– Пошли. С двух сторон.

–  Кто там шепчется?

Мы с Борисом обмениваемся мгновенным взглядом и - недаром в училище столько часов было посвящено самбо!
– бросаемся вперед. Борис скручивает Мочалову руки. Тут наваливаются остальные ребята.

–  Все!
– вопит Мочалов.
– Устал, дети мои!

Мы укладываем его на нары и укрываем одеялом. Мочалов вздрагивает и приглушенно бормочет:

–  Братцы, шоколадку бы, а?

И тут мы замечаем под стулом, на котором только что сидел Мочалов, горку шоколадных плиток - паек всей эскадрильи.

–  От лышенько!
– горько вздыхает Иван Казюра.
– Все отдавать?

–  Весь! Отдавай весь!

Иван сгребает шоколад и сует его под одеяло Мочалову. До нас доносится шуршание бумажек и аппетитный хруст. Через минуту из-под одеяла высовывается улыбающаяся физиономия Мочалова.