вбили стоицизм, теперь же он находил болезненное удовлетворение в том, чтобы

пытаться ужиться с железным контролем Марио.

У них случилась еще одна яростная стычка, причем по совершенно нелепому

поводу: Томми надел свитер Марио без разрешения. Обычно парень не обращал

внимания на такие вольности, а порой даже их поощрял. Но в тот раз почему-то

вспыхнул, как спичка. В день последнего шоу они едва разговаривали. Время

между представлениями Томми провел в грузовике – угрюмо раскладывал

костюмы по надписанным коробкам. Связывая обувь попарно разноцветными

шнурками, скатывая изношенные трико так, чтобы видны были дыры, он вдруг

обнаружил, что смутно лелеет надежду: вот сейчас Марио придет к нему, соблазнившись редким уединением… И только когда сумерки раннего октября

возвестили о приближении вечернего представления, Томми сдался и вернулся в

семейный трейлер, опоздав к ужину.

После представления он стоял над полкой, выступающей в роли туалетного

столика, и собирал свои вещи: щетки, расчески, моток клейкой ленты, полупустой

тюбик крема для загара… Все это он сложил в обувную коробку. Сзади подошел

Папаша Тони.

– Я говорил с твоим отцом, Томми. Твоя зарплата за сезон перечислена в банк. А

вот это маленькая добавка от всех нас, небольшой подарок за то, что ты такой

славный паренек. Купи себе что-нибудь хорошее.

Он затолкал банкноту Томми в карман рубашки.

– Увидимся первого января.

Томми смущенно пробормотал слова благодарности.

Анжело сгреб его за плечи обеими руками.

– Хорошенько отдохни за осень, негодник… Я тебя весной до полусмерти

загоняю. И если будут уговаривать идти на футбол, не слушай. Лучше легкая

атлетика.

Он помолчал.

– Том, я знаю, что Марио задал тебе жару этим летом. С ним бывает нелегко.

Просто хочу, чтобы ты знал: мы все ценим, как ты с ним ладишь. Знаешь… – он

запнулся, словно сомневаясь, продолжать ли. – Я побаивался, что он дурно на

тебя повлияет. Он был порядочным дикарем. Ты знал, что у него есть судимость?

– Он рассказывал, что был в тюрьме, – честно ответил Томми.

– Ага. Не было бы счастья, да несчастье помогло – в армию его не забрали, но все

же… Кажется, приглядывая за тобой, он немного остепенился. За это тебе тоже

спасибо.

Анжело обнял его и грубовато поцеловал в щеку.

– Веди себя хорошо, парень. Увидимся зимой. Здесь все готово? Давай запирать.

Вечером уезжаем.

Он взял сумку с вещами под мышку и, насвистывая, удалился.

Томми безрезультатно рыскал по стоянке в поисках Марио. Наконец, когда

стоянка погрузилась во тьму, а мама наверняка начала волноваться, он побрел

обратно. В рядах трейлеров зияли пробелы: некоторые уехали сразу после

представления. Томми готов уже был тихонько прошмыгнуть в трейлер Зейнов, когда услышал приглушенный свист и обернулся: под фонарем, сразу за

границей стоянки, стоял Марио. Жестом парень поманил Томми к себе, и тот

подошел. Марио взял его за локоть и вывел из круга света. Вдоль стоянки

тянулось шоссе – темное и пустое. Ряд фонарей, словно искры или драгоценные

камни, убегал в бесконечность прерий. Наконец Томми нарушил тишину:

– Марио, если моя мать проснется и посмотрит на время, то оторвет мне голову.

Марио пожал плечами.

– Что ж, это последний раз. Ближайшие пару месяцев можешь не волноваться, что я буду втягивать тебя в неприятности. Просто подумал, что здесь можно

попрощаться без лишней публики.

Сухие листья тополя шелестели над их головами, и от этого особенно заметно

было, что они говорят почти шепотом.

– Анжело все ворчал, что я грубо… грубо обходился с тобой. Черт возьми, мне

пришлось, понимаешь? Мне приходилось быть грубым. Иначе… я бы расклеился, и однажды ты нашел бы меня где-нибудь в луже.

Его голос дрогнул.

– Плевать, – ответил Томми. – На людях груби, сколько хочешь. Вряд ли Анжело