Соседей всё лето преследовал режущий уши назойливый вой, издаваемый старой гармошкой Ми Ш эн’а. Надежда на то, что губная гармошка умолкнет в осеннюю п ору, осталась пустым упованием. Как-то прохожие стали свидетелями возмутительной сцены: Ми Ш эн, извлекая из дудки нестройные резкие звуки, бежал, волоча искривленную ногу, за дочкой владельца торгующей мебелью лавки. Девица рыдала от страха. В глазах у Ми Ш эн’а сверкал темный пламень немыслимой ярости.

Все утверждали: Ми Ш эн – просто чокнутый бабник. И только учитель, который получше других понимал, что творится в злосчастной семье – как-никак это он составлял для Ци Юнь родословец – оспаривал вздорные сплетни толковыми доводами:

– Ты родную сестру смог бы в десять годков придушить? Ми Шэн с детства на голову слаб. А несчастья, сама обстановка в семье лишь ведут его дух к помрачению. Ныне Ми Ш эн лишь слегка не в себе. Но еще потрясенье, он точно свихнется.

Похоже, Ми Ш эн’у действительно необходима жена в утешенье. Ци Юнь, где могла, вызнавала насчет подходящей невестки, но лишь получила совет обратиться к торговцу людьми, продававшему с баржи, стоявшей у пристани, меченных желтой соломой [46] девиц.

– Не так н изко еще пала честь рода Фэн, – изменившись в лице, отмела предложенье Ци Юнь. – У торговца людьми покупать в дом невестку? Уж лучше Ми Ш эн пусть меня вгонит в гроб!

Хорошо, хоть его младший брат не терзал мать потребностью в новой женитьбе. Чай Ш эн после смерти Най Ф ан возвратился к своим холостяцким привычкам и день ото дня – осень это сезон лотерей – до темна околачивался в переулке Трех Вилок. Хоть этот груз с плеч.

Как-то раз, заскочив за деньгами в лабаз, младший сын огорошил Ци Юнь поразительной вестью. Он видел-де, вместе с отрядом военной полиции в дом лотерей – там японцы приезжего арестовали – вошел Бао Ю.

– Привираешь поди, – не поверила сыну Ци Юнь. – У него чай доходное дело в Шанхае. На кой ему здесь отираться с япошками?

– Врать мне зачем? Он сейчас понадменнее даже, чем был. На боку пистолет, сапоги на ногах – всё японское. Видно, у них переводчиком.

– Что ж ты домой его к нам не позвал? – мать, поверив уже, но еще сомневаясь в правдивости вести, взглянула на сына.

Чай Ш эн протянул ей раскрытую пригоршню:

– Денег бы на лотерею.

Ци Юнь оттолкнула ладонь:

– Денег нет у меня. Духу хватит, спроси у отца.

Ей припомнились милое, бледное, как у покойной сестренки, лицо Бао Ю. В сердце вдруг разгорелась обида:

– Ублюдок он неблагодарный. К нему всей душой, а он, в город приехав, меня повидать не явился. Хоть хлебца бы черствого тетке поднес.

– Я окликнул его: сделал вид, что не знает. Он, вишь, за спиной у японцев «оружием бряцает, грозные взгляды бросает». Раз брата теперь не желает признать, то и тетку, наверное, не пожелает.

Чай Ш эн, ухмыляясь, опять протянул свою пригоршню:

– Что ты о нем беспокоишься? Думаешь, в старости будет кормить и в могилу проводит? Как сляжешь, на сына надежда одна. Вот и выдай мне денег вперед.

– Мне не нужен никто! – взяв метелку, стоявшую возле стены, Ци Юнь двинула ей по протянутой длани. – Состарюсь, уйду в монастырь помирать. Денег надо, спроси у отца. У него они есть.

– У него, пока жив, и монетки не выпросишь. Вот околеет, тогда попрошу, – Чай Ш эн с горькой улыбкой убрал свою руку.

Он понял, никто ему денег не даст. И не надо. Чай Ш эн быстрым шагом направился в спальню:

– Я мебель продам.

Оперш ись на метелку, Ци Юнь ожидала его во дворе, полагая, что сын лишь пугает её. Но Чай Ш эн в самом деле явился из спальни, держа над своей головой здоровенное кресло из красного дерева.

– Пр оклятый Небом семьи разоритель! – визжала Ци Юнь, тщась стащить с его плеч достояние предков.