– Кто плеткою хлещет меня? – пробудившись под жгучими брызгами, тот обхватил свою голову с жалким беспомощным видом.

– Не плеть это: просто вода. Я обмою тебя.

– Я не вижу. Ты что, кипятком обмывать меня вздумала? Плетью и то не так больно, – У Л ун испустил долгий вздох. – И не надо меня обмывать. Я так просто не сдохну. Меня не убить...

– Так чего же ты хочешь?

– Домой, – широко раскрывая глаза, У Лун словно пытался взглянуть в лица членов семьи. – С меня хватит. Я должен вернуться в селение Кленов и Ив.

– Очумел? Даль такая. А если в дороге помрешь?

– Наплевать. Тебе было всегда наплевать: жив ли я, или мертв. Ныне что всполошилась?

Подумав немного, У Л ун наказал:

– Ты сходи на вокзал и скажи, чтоб товарный выгон для меня заказали. Железной дорогой приехал, железной дорогой вернусь.

– Точно спятил. Что «лист опадает к корн ям», мне понятно. Но целый вагон для двоих человек... Да ты знаешь ли сколько он стоит?

– Вагон, – его голос звучал непреклонно. – Мне нужен вагон, полный белого, лучшего риса.

У Лун смутно слышал придавленный смех: то смеялись его сыновья, потешаясь над странным, противным рассудку желаньем. Но в этом желании ключ к возвращенью домой. Ведь вагон пряных зерен – единственное, что стоит между мной и неправдой людей, между мной и нап астями Неба.

Весь вечер ругались друг с другом два брата: никто не желал отправляться с отцом в утомительный, не предвещавший какой-либо выгоды путь.

– Ты не знаешь, у брата кривая нога? – вне себя заорала Ци Юнь на Чай Ш эн’а. – Хромого не совестно за сотни ли [7] посылать?

Чай Ш эн вытянул шею:

– Хромой? Как за бабами бегать, быстрее меня ковыляет. Я что, при разделе имущества больше его получу?

Назревал мордобой, но Ци Юнь нашла выход:

– Монета! Лицом к небу ляжет, поедет Ми Ш эн. Если нет, едешь ты.

Медный грош, подскочив пару раз, подкатился под н оги Чай Ш эн’у.

– Опять не везет! – чертыхнувшись, Чай Ш эн повернулся к отцу, что без признаков жизни лежал на бамбуковом ложе. – Я как-нибудь это снесу. Если только найду его деньги. Где деньги его?!

– Он на них купил землю в селении Кленов и Ив. Ни гроша не осталось.

– Земля тоже деньги. Купил, так должны быть бумаги. Куда он их спрятал?

– В ларец, – мать помялась немного, но всё же сказала сквозь зубы: – Он ларчик под крышею прячет.

Чай Ш эн дотемна искал ларчик У Л ун’а. Забравшись на лестницу, он выбивал молотком кирпичи, но нашел только двух жирных крыс и охапку густой серой пыли. Где чертов ларец? Заподозрив обман, Чай Ш эн спрыгнув с бамбуковой лестницы, в ярости крикнул Ци Юнь:

– Ты, небось, прикарманила ларчик?

– Куда мне? Ты должен бы знать его нрав: никогда мне не верил.

Ци Юнь и сама-то была в замешательстве: ясно же видела, как муж засовывал ларчик под крышу.

– Оставь, он давно перепрятал. Весь дом разломай, ничего не отыщешь. Он прятать умеет. Коль хочешь найти, так спроси у него.

Злость сменилась отчаяньем, ибо Чай Ш эн понимал, что У Л ун не отдаст ему купчие вплоть до последнего вздоха. А может быть, так и умрет, ничего не отдав. Чай Ш эн вышел во двор, поднял лестницу над головой и швырнул, отводя изводимое жгучей обидою сердце, на землю.

– Что это? – У Л ун, приоткрыв оба глаза, внимал перестуку бамбуковых планок.

На бледном лице его в странном согласии соединились две мины: страдания и замешательства.

– Что? Я не вижу. Что это гремит?

– Это лестница. Лестницу я починяю, – Чай Ш эн из желанья помучить У Л ун’а повлек по земле, то дело пиная ногами, разбитую лестницу. – Шум раздражает? Так уши заткни.

– А я думал, я в поезде. Мне показалось, что рельсы дрожат...

Ночью хлынул с небес первый дождь этой осени. Ливень наполнил журчанием, стуком и гулом всю улицу Каменщиков. Из железной трубы, закрепленной на крыше лабаза Большого Гуся, хлестал мутный поток, обдававший бессчетными брызгами ветхое ложе У Л ун’а. Любимое ложе. Омытые влагою планки его чуть заметно мерцали во мраке.

Ци Юнь, собиравшая сумки в дорогу, открыла тяжелые ставни. Дождь шел то сильнее, то тише, но не прекращался. Видать, до утр абудет лить. Ци Юнь, выставив руку в окно, принял ана ладошку холодные капли. Ей вспомнилось вдруг, как покойница мать говорила: «Род ится злодей, небо плачет дождем. Умирает злодей, небо вновь проясняется».