У Л ун’у представилось шумное празднество: он «разодетый в парчу и шелка» [45] – ныне каждый крестьянин в селении Кленов и Ив проливает свой пот на его, на У Л ун’а земле – возвратится в родную деревню. Племяш во главе торжествующих односельчан будет ждать его у перекрестка. Вдруг разом начнут стрекотать девяносто развешенных на придорожных деревьях шутих. Девяносто кувшинов с домашним вином будут чинно стоять на столах – девяносто заставленных яствами черных квадратных столов! – в обновленном святилище предков. Пока сонм гостей будет лопать от пуза и пить допьян а– У Лун всю свою жизнь не касался вина, сохраняя всегдашнюю трезвость рассудка – он будет, пожалуй, бродить по земле; по оставленной годы назад мягкой черной земле, на которой по правую сторону мутной реки наливается соками опийный мак, а по левую рис. Уже этой весной – таков был его замысел – в благословенном селении Кленов и Ив, по словам племяш а, были высажены только эти культуры. У Л ун хорошо просчитал всевозможные выгоды землевладения.

Ветер, пахнувший прохладой в окно, принес д ух ароматных цветов придорожных акаций и странные запахи фармацевтической фабрики. Осень. У Л ун, подставляя лицо ветерку, подобрался по куче зерна к слуховому оконцу. На улице Каменщиков не спасаются более от духоты обитатели ветхих лачуг. Тусклый свет фонарей разливает по синим камн ям мостовой лиловатых оттенков мерцание. Осень идет, шаг за шагом вступая в права. У Л ун вспомнил, что так же: безжалостно, неотвратимо уходит ему отведенное время; что не поддается леченью проклятый недуг.

– Твою мать! – вмиг охваченный скорбью У Л ун заорал на всю улицу. – ...б твою мать!

Каждый крик ослаблял его: ныне настолько легко исчерпать его некогда неистощимые силы. У Л ун тяжело навалился на старую, в сколах и трещинах раму окна. И внезапно почувствовал прикосновение. Темная длань. Она гладила волосы на голове.

– Уходи! Не касайся меня, – У Лун, сжавшись всем телом, шептал, задыхаясь. – Чего тебе надобно?

Улица Каменщиков наконец погрузилась в безмолвие. Лишь под навесом у мелочной лавки таилась какая-то тень. Человек. То и дело глядит на лабаз. У Лун видел его, но не смог разглядеть в темноте. Кто таков? И чего ему надо?

Ци Юнь пригласила в лабаз колдуна: череда страшных бед убедила ее – где-то в доме таится злокозненный дух. Пусть колдун его выгонит.

Утром, дождливым и слякотным в двери лабаза вошел облаченный в да осскую робу колдун. За его чародейством – размахивая деревянным мечом, тот метался, преследуя духа, по дому – следили объятая страхом Ци Юнь и У Л ун, преспокойно цедивший густой горький чай в старом кресле-качалке. Когда же колдун, расстелив на земле лист бумаги, готовился к казни плененного духа, У Л ун вдруг затрясся от хохота.

– Что тут смешного? – одернула мужа Ци Юнь. – Ты же духа вспугнешь!

– Я над вами смеюсь: чушь и небыль за правду считаете. Чай не с вчерашнего дня в этом мире живу. Балаган с казнью духов мне ведом.

Проткнув деревянным мечом желтый лист, чародей с раскрасневшимся самодовольным лицом экстатически выкрикнул:

– Вот она, кровь злого духа!

И тут же осекся. Ци Юнь с озадаченным видом сверлила глазами бумагу. Там не было крови. Одна лишь дыра от меча.

– Этот лист порошком не натерт. Он не будет кровить, – прыснул смехом У Л ун.

На его торжествующем потном лице расплывалась усмешка сыгравшего славную шутку:

– Я, дурень, бумагу твою подменил. Все мне ваши проделки известны. Я в юности тоже подумывал стать колдуном, чтобы деньги без пота сшибать.

– Подменил мне бумагу? – смущенный колдун спрятал в ножны магический меч. – У вас лживые души. Злокозненный дух не изловлен. Он сгубит всю вашу семью!

– Неужели не слышал ты имя «У Л ун»? Безголовых ты можешь дурить, но дурачить меня в моем собственном доме?

У Л ун смежил веки. Его удал ая усмешка исчезла с лица, уступив выраженью усталости и тихой скорби:

– Теперь даже смех причиняет мне боль. Даже пара улыбок меня утомляет. Мне нужно прилечь. Я-то знаю, где прячется дух. Только вам ли его изловить?

Проводив колдуна до ворот, Ци Юнь выплатила надлежащую сумму.

– Похоже, я знаю, где дух, – заявил ей колдун с хитровато-загадочной миной. – В лабазе скрывается дух воплоти. Не проткнуть деревянным мечом.

– Где же он? – поедая глазами по-бабьи накрашенный рот колдуна, Ци Юнь тщилась постичь смысл его изречений.

– Вон там, – снизив голос, колдун указал мечом в сторону спальни. – Качается в кресле.

Ци Юнь еще долго стояла на влажных ступеньках крыльца, провожая глазами легко различимый в толпе силуэт чародея. Ей верилось, тот сказал правду.

На улице Каменщиков горький жребий двух братьев – Ми Ш эн и Чай Ш эн по прошествии лета остались без жен – посчитали небесным возмездием за прегрешенья У Л ун’а. Молва утверждала: он столько содеял в своей жизни зла, что на головы членов семьи должны пасть всевозможные кары.