Через день Чай Шэн вёз на тележках домой два окрашенных черною краскою гроба: большой, в нем лежали останки супруги, и маленький – с крошечным тельцем так и не увидевшего белый свет малыша. Мать Най Ф ан, усмотревшая в гибели дочери плод злонамеренных козней торгующей рисом семьи, отославшей брюхатую внуком невестку на верную гибель, не только заставила зятя отправить покойных в лабаз, но и требовала, дабы он горевал три положенных дня возле тел своих близких. Чай Ш эн не перечил. С заплаканным, темным от горя лицом он шагал за двумя домовинами по неестественно шумным – на каждом углу громко спорили, сколь ж народу убили два пьяных японца – наполненным стайками обеспокоенных новым несчастьем людей переулкам. С мучительным гнетом на сердце Чай Ш эн вспоминал их с Най Ф ан краткосрочную, полную ссор и скандалов семейную жизнь. Вспомнил, как с торжествующим тоном жена предсказала пол первенца. Вспомнил, как сам ядовито шутил, что её де насадят на штык. Чай Шэн горько качал головой. Он уверился, слово несет в себе яд, у него есть душа, и порой злая шутка действительно может стать явью.

Три дня не спадала жара. Хоть два гроба и были обложены льдом, пусть Ци Юнь и разбрызгала восемь флаконов «цветочной росы» [42] , тяжкий дух разложенья наполнил весь дом. Засвидетельствовать посещеньем лабаза свои соболезнованья пожелали немногие. Соревнование пьяных солдат принесло в каждый дом запах смерти. Казалось, весь город справлял в эти летние дни погребальный обряд, и поэтому две домовины в лабазе Большого Гуся были зрелищем более чем заурядным.

Заткнув ноздри хлопком, Чай Ш эн – как того добивалась семья убиенной жены – третий день неподвижно сидел между двух испускавших зловоние трупов. Усталый и сонный он тупо смотрел на зеленый браслет на запястье Най Ф ан – с каждым днем тот сильнее сжимал распухавшую, чуть синеватую руку. Чай Ш эн вдруг услышал болезненный вздох. Это труп что ли стонет? Чай Ш эн приподнял покрывающий голову мертвой супруги кусок белой ткани. Лицо темно синее, рот приоткрыт, меж зубов на пурпурном безмерно большом языке почерневшее семечко. Персик? А может быть слива. Поди разбери. Ясно только одно – этот плод был последнею пищей Най Ф ан.

– Это ты их убил, – возвратившись домой с похор он – наконец-то! – жены и ребенка, Чай Ш эн отыскал в пустой зале причину трагедии. – Не отослал бы к мамаше рожать, так остались бы живы.

– Меня обвиняешь? – раскачиваясь в старом кресле-качалке, У Л ун благодушно разглядывал сына.

– И вправду смешно, – У Лун, хлопнув ладонями по подлокотникам, смежил глаза. – На моих руках крови порядочно, но не Най Ф ан. «Заяц возле норы своей травку не щиплет». За пару лет в школе я это себе уяснил.

– Коль рожала бы дома, была бы жива. А я сына бы нянчил, – Чай Ш эн поморгав с недос ыпа глазами, зевнул и, разлегшись на стойке, нечленораздельно промолвил:

– Отец, ты жену мою с сыном убил.

– Хочешь счеты свести? – У Лун, вытащив маузер, взвесил его на ладони. – Я дам тебе пушку. Найди тех японцев и головы их принеси. Только духу-то хватит? Ты слышишь меня?

Чай Шэн громко храпел, уронив на прилавок тяжелую голову. Мать и дитя обрели погребенье на старом семейном погосте – теперь можно выспаться.

Город – одно непомерно большое, красивое кладбище. Ночью У Л ун’у не раз приходила подобная мысль. Город создан, чтоб в нем умирали. Средь шумных извилистых улочек толпы людей исчезают как капельки влаги под солнцем. Их губят убийства, болезни, отчаянье, пули японцев... Ведь город – набитый деньг ами и золотом, модной одеждой и царскими яствами гроб. Открывается крышка, и с дымом заводов и фабрик, с чарующим духом косметики, с запахом женского лона из недр домовины вовне вырывается сильная, хоть и незримая длань, чтоб, схватив свою жертву среди толчеи переулков, увлечь в ледяное бездонное чрево.

У Л ун’у ночами мерещилась темная длань. Избегая ее приводящих в смятение прикосновений, он переносил пропитавшуюся липким потом подстилку из спальни на внутренний двор, со двора в полный рисом амбар. Здесь в хранилище лучше всего. Свернув красный бамбуковый мат, У Лун голым ложился на рис. Рис дарил ощущенье ни с чем не сравнимой прохлады. Рис всю его жизнь утешал и лелеял его. Уже поздно. Стучит колотушкою сторож на улице Каменщиков. Убаюкивает перестуком колес прибывающий в город состав. Вдалеке слышен слабый свиток отходящего от старой пристани судна. Всё в мире как прежде. Лишь я с каждым днем становлюсь всё слабей. Всё трудней с каждой ночью борьба с темной дланью. В глазах замелькала чреда прежде виденных им мертвецов. Всевозможные позы, различные судьбы, но общий исход. У Лун вдруг осознал, что единственный истинный страх его – смерть.

Ужас смерти. У Л ун приподнялся. От жутких раздумий исчезло желание спать. Он, набрав рис в ладони, стал сыпать зерно на свое обнаженное тело. С приятным для слуха шуршанием рис, притупляя зуд выевших кожу гноящихся язв, охлаждал его плоть, успокаивал сердце. На память пришел ряд счастливых мгновений из жизни в селении Кленов и Ив: грубоватые игры на свадьбах; раскатистый смех наблюдающей, как забивают свиней, детворы; его блуд с двоюродною теткой в свои восемнадцать... Он думал, что если бы не уничтоживший нивы потоп, то селение Кленов и Ив было бы безопасным клочком Целомудренно-чистой земли [43] по сравненью с погрязшим в страстях человеческих городом. Если в деревне за г од умирал один ветхий старик, то среди городского суеты каждый день, исчезая в глуби Девяти родников [44] , во врата Преисподней вливаются новые сонмы несчастных.