Рельсы тянулись на север, в бескрайнюю хмурую даль под подернутым дымкой дождя серым куполом неба. Вокруг на ветру трепетала густая листва. Над рекой, едва черный состав неуклюже вкатился на старый пар ом, появилась полоска слепящего света. Пробившись сквозь строй кучевых облаков, стрелы теплых лучей вдруг ударили в водную гладь, окатив золотистым сияньем вагон с паровозом.

– Сюйчж оу [48] проедете, кончится дождь, – снизу вверх закричал машинисту паромщик.

– Что дождь? – машинист, приоткрыв заскрипевшую дверь, оглядел небосвод. – Ныне время такое: не знаешь с утра, доживешь ли до вечера. Дождь. Кто теперь убоится дождя?

Из вагона, набитого свежим зерном, не увидеть осеннего неба. Сквозь трещины в крыше сочились тяжелые капли, внезапно пропавшие после речной переправы. Чай Ш эн дернул вниз небольшое окно – поддал ось и заело. Одну только руку и высунешь. Из всех окрестных красот удалось разглядеть лишь мелькавшие с бешеной скоростью ветви деревьев.

У Л ун лежал навзничь на куче зерна. Дневной свет, пробивавшийся в щель приоткрытого сыном окна, освещал его хворую плоть. Чай Шэн тупо глазел, как колышется в сумраке белое, словно бумага, лицо; как колеблются в такт с перестуком колес исхудалые члены.

– Мы едем на север? – У Л ун пробудился от мертвого сна. – Мне кажется, едем на юг.

– Да на север, на север, – Чай Ш эн, зачерпнув горстью рис, с отвращеньем взглянул на папашу. – В могиле, считай, а всё людям не веришь.

– На север, – У Л ун смежил веки. – В селение Кленов и Ив. Я «вернусь разодетый в парчу и шелка» [45] . В детстве я повидал, как «в шелках возвращались» из города люди. Они на быках привозили в село по телеге зерна. Я на поезде. Целый вагон. Одному человеку за жизнь не осилить.

Чай Ш эн промолчал. Бесконечный томительный путь погружал его в смертную скуку. Теперь он жалел, что не взял с собой в поезд сверчков. Часть питомцев смогла пережить холода ранней осени, и, теребя их соломинкой, он наблюдал бы за славными схватками.

– Что у меня кроме риса осталось? – пошарив по куче зерна, У Лун взял за рукав прикорнувшего было Чай Ш эн’а. – Потрогай меня и скажи, что осталось. Ступн иискалечены. Очи незрячи. Я чувствую, кожу как будто сдирают единым куском. Что осталось?

– Дышать до последнего вздоха, – Чай Ш эн грубо сбросил отцовскую длань.

Не хватало еще его трогать за что бы то ни было.

– Только дыханье, – У Л ун с безнадежной улыбкой воздел одну руку, схватив что-то в воздухе.

Кисть его вскоре упала на грудь и бессильно скатилась к сочащейся кровью и гноем елде. Он повлек руку вверх по иссохшему дряблому брюху, по впалой груди, наконец прикоснувшись к зубам. К гладким твердым зубам из чистейшего золота.

– Зубы, – У Л ун нежно гладил блестящий металл. – В детстве видел у взрослых: один или два на весь рот. А теперь у меня полный рот драгоценных зубов. Видишь зубы мои? Этот желтый металл никогда не сгниет. Я лишился всего, но со мной мои зубы.

Увидев полоску слепящего света меж сморщенных губ – золотое сиянье сулило немалые деньги – Чай Ш эн наклонился к отцу, жадно вслушиваясь в ледяное дыхание. В ноздри ударил густой смрадный запах. Дух смерти. А я не узнал, где он прячет бумаги.

– Где ларчик? – «обида жгла душу огнем». – Ты же должен сказать мне, пока не загнулся. Где спрятал ларец?!

Чай Шэн бешено тряс исхудавшее тело У Л ун’а. Престранно сгибаясь, как лист на ветру, тот лишь вытянул руку к вершине сверкающей кучи зерна, исторгая из глотки последнее слово.

– Что? «Рис» говоришь? В рисе спрятал?

У Л ун не ответил. Чай Ш эн полез к самой вершине, стал рыться в зерне. За спиной раздавались слабевшие с каждым мгновением невнятные хрипы, но он всё копал и копал, отыскав, наконец, деревянный увесистый ларчик. Скорее к окну. С мелкой дрожью в руках Чай Шэн вз ялся за крышку... Ни денег, ни к упчих. Под узеньким лучиком света в ларце отливал синеватым таинственным блеском недавно очищенный рис.