А теперь, когда у меня есть Драконье Солнце, даст бог настоящий, ТОТ не вырвется наружу, может быть, никогда.

– Это не Драконье Солнце, - произнесла герцогиня Аннабель. Не разочарованно - скорее, просто удивленно. Перед нею на бархатной подушке катала золотые блики по грязно-белому пологу шатра та самая блямба, которую протянул мне Гаев на берегу ручья.

– Не оно?!
– у меня даже колени ослабли.

– Нет, - герцогиня покачала головой.
– На этой вещи даже и следа магии нет.

– А может так быть, что Драконья Магия скрыта, или проявляется не всегда...
– проговорил я, стараясь сохранить остатки достоинства, не заорать дурным тоном и не прыгнуть к миледи Сюзанне, выдирая штуковину у нее из рук. Нет, вряд ли герцог и лорд Малькольм поняли бы меня, если бы я вдруг схватил медаль и начал трясти, как трясут походную фляжку в поисках последних капель вина.

– Может быть, - с большим сомнением в голосе произнесла герцогиня.
– Ни в чем нельзя быть уверенным, когда говорим о драконах.

– Говоришь, эта штука лежала на земле?
– тихо спросил герцог.

– Да, - я кивнул, чувствуя, как к горлу подступает не то дурнота, не то щемящая ярость, из-за которой невозможно выговорить ни слова.
– Я еще сначала засомневался, что такой амулет... а потом вспомнил: некоторые вещи только из рук в руки можно дать, просто так взять их нельзя, так что он мог и не беспокоиться. Миледи говорила...

– Это верно, - герцогиня Аннабель сдвинула брови - не гневаясь, а словно размышляя.
– Говорила. И в самом деле, есть подобные вещи. И я даже слышала, что Драконье Солнце именно из таких, но не уверена - говорят, Гаев с боем взял его у дракона. И, в любом случае...

Она не договорила, но все мы здесь поняли и так. Надо быть совершенно хладнокровным и неимоверно уверенным в себе человеком, чтобы вот так, купаясь, походя, положить на землю магическую драгоценность, за которую иные люди клали жизни. Такую вещь надо всегда держать при себе, наверное, даже спать в ней, пусть ее и не могут забрать силой!

Ах черт, какой же я дурак! Меня заморочила спокойная улыбка Гаева, заворожили изящество и простота: ну как же, так тщательно скрываемая вещь - и на самом виду, где ее никто не замечает! Стишок еще этот дурацкий!

Волком выть хочется на собственное тупоумие.

– Говоришь, этот Гаев мылся...
– герцог не ругал меня, он даже не выматерился сквозь зубы. У него вообще не в привычке было ругать. Но этот спокойный тон и этот взгляд светло-карих глаз, почему-то удивительно напоминавших мне отцовские (что странно, ведь у отца, как и у меня, глаза были черные) действовали посильнее всякой ругани. Я чувствовал себя не то нерадивым ратником, которого охаживают плетьми перед строем, не то мальчишкой, поставленным в угол за то, что разбил мамину любимую вазу.

– А не было ли у него при себе в этот момент какой-то мелочи?.. Кольца на пальце... пряжки на поясе... чего-то круглого, я думаю...
– герцог с герцогиней переглянулись, она согласно кивнула.

Действительно, Драконье Солнце должно быть круглым. Круг - извечная совершенная форма, символ мира, гармонии, вечности, возрождения, смерти и пустоты. К тому же название - Солнце... Круг, или крест, или свастикаxx. Так же, если уж его можно взять просто так, Гаев обязан всегда носить его при себе. Хоть ночью, хоть в воде. И это что-то...

Круглое. Что-то было... Игла и наперсток на шее Гаева?.. Нет... Кольцо?.. Были ли у него кольца?.. Я вспомнил его руки, цеплявшиеся за решетку камеры, и решил - не было. Даже и тогда. Что же было?..

И тут я вспомнил. Гладко отполированная фибула на широком кожаном ремне, в которой неярко блестело тусклое утреннее солнце. Круглая. С узором... каким-то орнаментом, если очень припечет, я, наверное, даже смогу его приблизительно зарисовать по памяти.

Если бы не присутствие герцогини, я бы выругался сквозь зубы. Надо же!..

– Может быть, пряжка ремня, - тихо сказал я.
– А может быть, амулет действительно не при нем, а он его спрятал в надежном месте, как и сказал вначале.

– При нем, - покачала головой герцогиня.
– Я знаю, что при нем.

– Позвольте, милорд, - я склонил перед герцогом голову.
– Я обязательно найду его. Только позвольте мне.

Я рассматривал циновку у меня под ногами и даже не глядел на Хендриксона, а потому не мог видеть, с каким выражением он смотрит на меня. Надо думать, без особой укоризны, оценивающе, как привык. Да за такой проступок он тысячу раз должен был разочароваться во мне... Были, были у меня промахи, подчас довольно-таки неприятные, но никогда - настолько глупые. Может быть, Гаев все же обладает какой-то магией и отвел мне глаза?