Выехать с рассветом, как я было собирался, мне не удалось. Причиной были не чьи-то злые козни - самое что ни на есть банальное любопытство. Дело было в том, что непокорный бургомистр Фернан и городские нобли наконец-то согласились сдаться. Парламентеров прислали как раз незадолго до моего появления в лагере.

Так вот и вышло, что нынешним утром, под ясным голубым шатром небес с подвешенной походной лампой солнца, мы наблюдали, как торжественно открываются ворота города, и герцог Хендриксон въезжает туда на своем гнедом Альбатросе (его так прозвали за широкий мах, сходный с вольным полетом... на Островах вообще принято было называть лошадей в честь каких-то птиц - да-да, лошади с кличками вроде "Общипанная курица" мне тоже встречались). Я наблюдал издалека - не хватало еще, чтобы кто-то из делегации Адвента случайно зацепил меня взглядом и узнал...или узнал наполовину - мол, знакомое лицо, где же это я его видел?.. Герцогу от этого ни жарко ни холодно - не он первый засылает шпионов за двери невзятого города, не он последний, - а вот мне каково, если придется еще там работать?

Я видел, как угодливо склонялся бургомистр Фернан перед герцогом, как блестели золотые нити в его расшитом камзоле. Вот же, не постыдился!.. Золотое шитье от века было привилегией дворян. Или, быть может, в Адвенте другие нравы? У них ведь так давно не было настоящего сеньора... Ничего, теперь-то уж Хендриксон наведет порядок.

Я видел, как герцог, чуть наклонившись с коня, принял с вытянутых рук бургомистра ключ от ратуши, как что-то сказал Фернану... Затем он протянул ключ графу Малькольму Бреаннону, чей конь Алый Сокол - за светло-гнедую, почти рыжую масть - всегда держался рядом с Альбатросом. Хендриксон и лорд Малькольм были друзьями с детских лет.

А еще рядом с Хендриксоном присутствовали опоясанные рыцари: позолоченные шпоры, плюмажи на шлемах, гербы на щитах... Не мне чета - я даже в оруженосцах никогда не ходил. И отказался от рыцарской чести почти добровольно, предпочтя ей не слишком почетное ремесло лазутчика, доверенного лица, более приставшее не дворянину. Наверное, узнай я о такой судьбе лет семь назад - расстроился бы насмерть. Может быть, даже украдкой заревел где-нибудь в уголке.

Сейчас мне было все равно. Но надо знать цену этого "все равно". Надо знать, что такое для мальчишки посвящение в рыцари...

Бреаннон поднял ключ вверх на вытянутой руке - и тут же, словно по сигналу, полковые трубачи вскинули к губам витые рога. Торжествующий звук поплыл над равниной. Да... Давно надо было уже сдаваться. Зачем тянули бесполезную осаду?..

Я тронул поводья - дальше смотреть мне было ни к чему. Успеть бы отойти подальше, пока солнце не поднялось высоко, и не стало жарко настолько, чтобы боевой доспех казался орудием палача... Я нагоню астролога быстро: ведь я еду на лошади, а он идет пешком. Другое дело, что сперва надо определить, куда он направился.

– Стар...

Не успела моя лошадь повернуться, как я оказался почти лицом к лицу с миледи Сюзанной. Она была верхом, в кольчуге и даже в шлеме - теперь герцогиня уже не шла сама в бой, но часто облачалась в кольчугу перед битвой. Всегда обходила раненых, а многих и врачевала сама. И после битвы часто вместе с герцогом объезжала строй. Это хорошо поднимало боевой дух. В войске герцога все в ней души не чаяли - от последнего латника до лорда Малькольма. Рыцари из благородных называли ее своей прекрасной дамой и клялись ей в верности. Миледи это, кажется, больше забавляло. То, что она делала, она делала в первую очередь ради мужа.

Я заметил, что на щеке герцогини царапина, и удивился. Когда она успела ее получить? Вроде бы вчера, во время разговора в шатре, никаких отметин у нее на лице не было.

Кажется, миледи заметила мое удивление:

– Неловко натянула поводья, поцарапала...
– объясняя, она протянула мне руку, жестом, каким подают для поцелуя. Рука была в кожаной перчатке, на тыльной стороне - металлическая нашлепка с гербом Хендриксонов - для украшения, видимо.

– Вы бы осторожнее, миледи...
– сказал я.

– Кто бы говорил, Стар, - она усмехалась.
– Это я хотела предостеречь тебя: поостерегись. Пожалуйста.

Когда она мне так не говорила?..

Вместо ответа я спросил:

– У вас опять был сон, госпожа?

Она покачала головой.

– Напротив, Малыш. Я давно уже не видела снов. Тот, про погасший фонарь, был последним. Почти месяц назад. Это меня как раз и беспокоит.

Я не знал, что ответить. Меня напугало, что герцогиня назвала меня Малышом. Они с Хендриксоном звали меня так когда-то давно, когда я только пришел к ним. Прозвище было не то чтобы обидным, как мне сначала показалось - скорее грустным. И сейчас герцогиня сказала так неспроста. Она словно бы извинялась передо мной: "Видишь, несмотря на то, что ты малыш и я должна бы опекать тебя, я ничего не могу сделать..."

– Может быть, это просто означает, что будущее еще само не знает, как с нами быть?
– весело спросил я.
– Если так, моя госпожа, то я уж постараюсь, чтобы его выбор был наилучшим!

– Тогда с богом, Стар, - она тоже улыбнулась.

Ей не требовалось уточнять, с каким богом.

А прямо у ворот замка на переносном алтаре жрицы как раз приносили в жертву молодую козочку - специально, чтобы умилостивить Фрейю. Отсюда козочка казалась смутным белым пятном, но я хорошо знал, что там происходило. Не так уж часто я присутствовал при жертвоприношениях - стараюсь этого не делать по некоторым причинам - но что они из себя представляют, запомнил прекрасно. Почему-то я подумал о Вии Шварценвальде. Не будь она шаманкой, в жертву Фрейе, возможно, решили бы принести ее: чтобы богиня отвела беду от хранимого города.