Шубин всегда смотрит пытливо, но вопросов больше не задает. Ни о прошлом, ни о Сашке. Успокоился...

– Зубы тебе вылечить? – предлагает она со смехом.

– Нет, спасибо. У меня абсолютно здоровые зубы. И, надеюсь, у моих детей тоже будут здоровые зубы.

Аня представляет детей Шубина – маленьких умников с такими же пытливыми глазами и абсолютно здоровыми зубами. Эдаких зубастых Гарри Поттеров...

Похоже, Шубин тоже думает о чем-то подобном, потому что говорит вдруг, глядя ей прямо в глаза:

– Аня... я очень хочу ребенка.

– Ребенка?

– Я хочу, чтобы у нас был ребенок, – выражается он яснее.

– У нас? Чтобы я родила?

В ее вопросе звучит такое искреннее недоумение, что Шубин на миг теряется. А потом, как обычно, взяв себя в руки, усмехается добродушно.

– О чем еще поговорить в больнице, как не о здоровье? Ты делала аборты?

– Нет.

– Почему тогда сомневаешься?

– Я сомневаюсь... хочу ли я этого, – отвечает она прямо.

– Ты сомневаешься? – переспрашивает Игорь, и его ирония уже кажется ей злой.

Он подходит к ней и целует в губы, она отвечает заученно, но остывшее за сентябрь тело никак не откликается на его порыв.

– Пойдем к тебе, – решает он спешно.

Аня, недавно закончившая автошколу, ведет машину очень осторожно. Шубин не сводит с нее глаз, упиваясь каждой минутой рядом с нею.

– Смотри, как каштаны пожелтели, – Аня пытается переключить его внимание. – Знаешь, я почему-то так сочувствую школьникам. Вот уж кого осень не радует! Осенью так хочется быть свободной. Школа – вообще первое столкновение человека с несвободой, хуже армейской службы – сплошное унижение и подчинение. Ребенок беспомощен перед этим – он еще ничего не может противопоставить гнусности.

– Ты отличницей была?

– Откуда ты знаешь?

– Двоечники так не воспринимают. Им до фени, унижают их или нет, гнусность или не гнусность.

– Мне очень тяжело было в школе, – вспоминает Аня.

– Ты не в Киеве училась?

– Нет.

Она вовремя умолкает. Шубин может знать, из какого города Герасимов, может сопоставить... Но он, наконец, переводит взгляд на оранжевую листву за окнами.

– В Москве уже снег? – смеется она.

– И полярная ночь. А белые медведи гуляют по Красной площади. Вот вы чурки нерусские! В Москве, дорогая моя, тоже осень. Но более сдержанная и не такая пестрая, как в Киеве.

– А ты совсем не сдержанный...

– Это потому, что я очень соскучился.

– Разве в Москве мало женщин?

– В Москве вообще нет женщин. Только белые медведи.

В квартире Аня уже не возвращается к разговорам о погоде. Она не отказывает ему и не отвлекает его пустой болтовней. Ради нее он прилетел в Киев. А любой перелет – это немалый риск.

И в конце концов понимает, что и сама рискует. Резко выкручивается из его объятий.

– Игорь, нет. Я детей пока не хочу.

– А чего ты хочешь?

– Мороженого.

Посреди ночи заказывают мороженое-торт из ресторана и едят в постели. Становится легко и просто, очень сладко вдвоем и совсем не холодно.

– Я люблю тебя, моя девочка, – говорит Игорь, глядя ей в глаза.

– И я тебя люблю очень...

Он остается ночевать в ее квартире, но утром будит звонок его мобильного.

– Да, Виктор Яковлевич! – как можно бодрее говорит Шубин в трубку. – Нет, не сплю. Я не в городе. Да, завтра буду на месте. А что... что? Когда это стало известно? Да, я понял, да...

И он опирается спиной о стену. Лицо становится таким же зеленоватым... Аня тоже садится, натягивая одеяло до подбородка.

– Плохие новости?

– Не знаю, посчитаешь ли ты плохой новостью международный скандал, даже если он касается Украины.

На минуту Шубин задумывается, а потом набирает чей-то номер. И Аня слышит из трубки сонное, небодрое, хмурое «ну?»