Шрифт:
– Это может повредить тебе...
Она мотает головой.
– Я хочу, Дарко. Пойдем прямо сейчас в какой-нибудь отель!
– Но я люблю тебя! Я не хочу, чтобы так...
– Я хочу!
Она зажимает ему рот ладошкой. Он удерживает ее руку и целует. А потом приникает к ее губам.
Она чувствует его чужим. Это очень странно – чувствовать чужого человека так близко, чувствовать его ритм внутри себя... Его тело кажется ей хрупким и ненадежным. После трех холодных лет в пустыне секс с Дарко – это даже не намек на настоящую близость.
Тогда, встретив Герасмова в Багдаде, она побоялась быть с ним, потому что хотела застраховаться от разочарования. А теперь разочарование захлестывает с головой. Аня закрывает глаза, чтобы не видеть желтый потолок дешевого номера.
Ничего хорошего. Но и ничего плохого. Аня даже не может решить, приятен ей Дарко или неприятен. Эксперимент над собой не дает никакого результата.
– Мне жаль, что тебе не было хорошо, – говорит Дарко, обнимая ее в вечерних сумерках.
– Мне было очень хорошо. Очень. Я запомню этот вечер в Измите на всю жизнь. У меня очень хорошая память. И мы не прощаемся: есть Интернет, почта, самолеты...
– Мы прощаемся, – понимает Дарко.
И тогда Аня целует его в остывшие губы и говорит:
– Спасибо.
3. ДОМ
Киев – не очень шумная столица. Аня бродит по незнакомым улицам. Непохоже ни на Турцию, ни на Ирак. И на ее родной городишко – тоже мало похоже.
Киев полон маршруток, супермаркетов, бутиков и закусочных. Европа? Пластилиновая Европа, слепленная наспех из обломков старого и фрагментов нового города. И ее жизнь кажется здесь пластилиновой – плавной, без резких линий разрывов.
Она здесь уже второй месяц. Живет почти в центре и встречается с разными людьми. Тратит деньги, но не получает особого удовольствия.
И только прожив два месяца в Киеве, уже в зимнем декабре, решается приехать в родной дом. Тот же снег, что и в детстве. Словно и не уезжала никогда, никуда.
Просто ей уже не семнадцать. А она продолжает приглядываться к мальчишкам на улицах, словно к своим ровесникам, пытаясь узнать среди них Герасимова.
Стучится в покосившуюся калитку, не зная, жива ли бабушка. Никто не выходит. И Аня думает, что здесь уже могут жить посторонние, чужие люди.
Не лает собака, не слышно ничьих шагов. Аня стучит громче. Потом открывает калитку и проходит во двор. Идет по скрипящему снегу к дому... Дом прежний, немного обветшалый, но прежний – ее родной дом. Она барабанит пальцами по стеклу и видит, как чья-то рука отодвигает занавеску.
Слезы застывают на морозе. И лицо застывает.
Наконец, дверь открывается, и бабушка, закутанная в пуховый платок, выходит на крыльцо.
– Здравстсвуйте... Вы... к кому?
Аня молчит. Вглядывается в родное лицо и не может произнести ни одного слова. Закрывает глаза ладонями.
– Анечка?..
Бабушка тоже не может поверить. Подходит ближе и берет ее за локоть...
– Анечка?..
– Узнала? Как ты узнала меня?..
И бабушка вытирает мокрые глаза.
– Сон мне приснился...
В доме все совсем так же, как и было в ее детстве. Те же коврики на полу. Те же чашки. Тот же запах...
– Муж отпустил тебя ко мне? – спрашивает бабушка, усадив Аню, но продолжая держать ее за руку.
– У меня нет мужа. И никогда не было.
– А турок?
– Я ушла от него. Тогда еще. Давно.
Бабушка смеется.
– Это ты правильно сделала. Он совсем тебе не годился. И как же ты жила сама? Где работала? Почему не писала?
Вопросов слишком много. Так много, что лучше не отвечать ни на один.
– Я теперь в Киеве живу. Открыла свою стоматологию. Все почти потратила, что заработала, – на помещение, на ремонт, на оборудование. Поедем – посмотришь...