– Нет, не выдержу я этого! – Гром замотал головой. – В Болгарии хоть славяне…

Сашка поднялся.

– Не тяни, Гром. Нужно прощаться. «Уходи огородами». И – как можно дальше. Славяне – продажные шкуры и полагаться на них нельзя…

– Мы же не «продажные шкуры», – снова заспорил Гром.

Сашка пожал руку на прощанье.

– Это – смотря с какой стороны. Давай, брат.

– Ну…

Гром похлопал его по спине. Наконец, попрощались.

Особой слежки по городу Сашка не замечал. Но особо и не скрывался. Какой смысл? Играть в игры с ФСБ? В прятки? В дурака? В сапера? Нехорошие какие шутки.

Заночевал – в собственной квартире, в собственной постели. Пытался все обдумать. Пытался составить какой-то мало-мальски на что-то похожий план. И ничего не приходило на ум.

Между тем началась настоящая зима. Зима, которая преображала город чудесным торжеством новогодних праздников. Эта зима не стремилась быть ультрамодной, это была обычная, традиционная, морозная зима со снегом, наступившая согласно календарю, синеющая по ночам и розовеющая с восходом солнца. Сашка дождался восхода.

Солнце поднялось над городом, и он пришел в такой восторг, который понятен только человеку, находящемуся в шаге от смерти: мир был прекрасен. Зимний, неласковый, нерадостный мир все равно был прекрасен.

Плечо перестало ныть, стало легче дышать. Сашка открыл окна в морозный простор. Никто не скажет наверняка, что ждет его. Никто этого не знает и не может знать, поэтому ему совершенно не о чем волноваться.

Глупо волноваться о неизвестности – тогда вообще: не жить. Сейчас тревожит Сашку только одно: жива ли Аня, продолжает ли она существовать в этом зимнем мире или зимний мир продолжает существовать без нее?

Не у кого спросить. Не у зимы же? Аня? Где ты? Где ты, моя Снегурочка? Никто не ответит.

Звонит Лека, Сашка говорит что-то, а потом долго смотрит на трубку. Сколько было всего – до нее, и сколько уже произошло после – не с нею. Как-то параллельно, в другой плоскости. До какой оскомины может надоесть нелюбимая женщина даже простыми телефонными звонками, даже своей заботой!

– Я приеду, – слышит Сашка из выключенного телефона, и уже не понимает, сказала ли она это, или он услышал то, чего не хотел услышать.

Она замечательна, красива, изящна. Она изысканна и утонченна. Она роскошна в своей небрежности и небрежна в своей роскоши. Она входит стремительно, ее движения порывисты, ее губы шепчут слова нежности, раскрываясь навстречу его губам.

Она обнимает его и прижимается нежно:

– Герочка…

И Сашка обнимает ее, глядя в глаза зиме за окном.

– Чем ты занимаешься? Отдыхаешь?

– Отдохну, когда найду того, кто пытался меня убрать в день приезда. Найду – и отдохну, – говорит мрачно.

И Лека отступает. Поправляет воротник алого манто и одергивает шарф.

– Еще не нашел?

Он тоже отступает на шаг. Теперь между ними – два шага. И с расстояния дух шагов Лека говорит спокойно:

– Я знаю. Отец упоминал вскользь. Власти решили не встревать в это дело. Пока вы сами не разберетесь…

– Кто это «мы»? – Сашка впивается взглядом в ее лицо.

Она поводит плечами, как от холода.

– Ты и Гром. Это же ваше внутреннее дело. Так отец сказал. Вы сами должны его решить…

– Гром?

– Разве ты не знал?

Сашка отвернулся от ее лица.

– Хочешь, я тебе отца наберу? У него должна быть вся информация.., – предложила Лека растерянно.

– Не надо. Это давнее дело. Гром уехал уже.