– Люблю ее.

– Лечиться тебе надо. Вряд ли ты можешь любить. Это паранойя какая-то.

Я пожимаю плечами.

– А ты?

– А что я?

– Дружком будешь?

– А дружка симпатичная?

– Ирина.

– Ирина? Куда ни плюнь – везде одна Ирина. Некого любить.

Я смотрю в стальные глаза Генки. Глаза человека, прошедшего войну. Не похожие ни на лживые глаза Кира, ни на наивные глаза Игорька, ни на отчаянные глаза Ирины.

– Кому еще лечиться надо...

24. ШТРИХИ

Не знаю, как у других, а у меня после завершенного дела всегда остаются в памяти... такие штрихи, которые уже не интересуют ни одно следствие, но которые очень важны для меня самого – для самоидентификации себя как личности, четкого осознания своих отличий от других людей и отличий других людей от меня.

И именно поэтому я вхожу в кабинет Сотника и нахожу его – несколько подурневшего за время болезни, но уже довольно активного, в его привычных декорациях.

– А, это вы, господин детектив, – он взмахивает здоровой рукой. – Присаживайтесь. Слышал я уже об этом деле. Ольга мне рассказала... Заявила, конечно, на Семакову. А той будто бы нет в стране. Да и отец хода делу не дает – и, видимо, не даст. Все это я слышал.

Я остаюсь стоять. Гляжу на Сотника в его огромном кожаном кресле перед супер-тонким монитором. Шикарно...

– И что вы думаете? – спрашиваю его и подхожу к окну.

За окном – чуть ли не пол-Москвы, игрушечного, виртуального, нереально большого и красивого города.

– О чем? – Сотник оглядывается на меня, поворачиваясь в кресле.

– Обо всем...

– Не понял.

– О том, почему погиб ваш друг...

– Да потому что эта чокнутая наняла тупых киллеров!

– А если бы она наняла умных киллеров, погибли бы вы.

– Еще скажите, что она спасла мне жизнь!

Я пожимаю плечами.

– Дело не в киллерах, хотя, действительно, это оказались на редкость неумелые ребята, а в том, что отношения между людьми могут быть смертельными. А вы мне сказали, что между вами и Эдитой не было ничего серьезного...

– И зачем вы мне это повторяете?

– Затем, чтобы вы знали, что люди вокруг вас – не роботы, не куклы, не фантомы, не мумии, не свиньи-копилки, а люди. Что им бывает больно. И страшно. И стыдно. И что это серьезно, Олег Валентинович. Чувства других людей и их судьбы – это серьезно.

– В смысле? – вскакивает Сотник. – Вы мне мораль читаете?

– Нет. Я просто предупреждаю вас об опасности...

– О какой еще опасности?! Эта больная убралась из страны и меня уже не достанет!

Я оборачиваюсь резко. Кулаки сжимаются невольно, но я сдерживаюсь.

Пожалуй, я не имею права... стискивать кулаки. Разве я сам не врал Энжи и не использовал ее сердце? Разве я не погубил ее жизнь? Не принес в жертву своим личным планам? Может, я сделал это не так цинично... А может, еще циничнее...

– Это чревато. Я знаю по собственному опыту. Относиться к миру вокруг как к трамплину для достижения личных целей – это чревато.

– Да ну! Глупо не использовать глупых женщин, готовых ради получаса секса сыпать горы золота к твоим ногам! А чревато это или нет... Как вы видите – я в полном порядке...

На месте отца Эдиты я бы стер его в порошок, но старик оказался куда терпимее.

– Напомню вам еще одну вашу цитату, Олег Валентинович: «Мы же не разбойники. Мы честно вели свои дела, относительно честно. Мы же не на рэкете поднимались».

Сотник кривится, а я продолжаю:

– Так лучше бы вы поднимались на рэкете. Тогда – рано или поздно вы встретили бы достойного противника, а не слабую женщину. И тогда киллеры не промахнулись бы. Вот и все, что я хотел вам сказать. Мне очень жаль, что в результате вашей «относительной честности» погиб ваш друг.

– А не я?

– А не вы.

– И кто вас делегировал высказать мне подобную чушь?

– Со стороны нашего агентства – это бонус. Таковы правила – предупреждать фигурантов следствия о возможной опасности и возможных последствиях их действий. И я предупреждаю вас о том, что за нечестную игру вы заплатите очень высокую цену – выше, чем цена этого компьютера, этого бизнеса и даже вашей покалеченной ключицы. На этот раз вы легко отделались, но впредь – будьте осторожны.