Она права, эта девочка. Привыкаешь. Ко всему привыкаешь. Особенно к этой убогой, затхлой и мучительной жизни. И кажется, что нет ничего милее, кроме нее.

А мы все лишь клетка в огромном и неведомом мироздании. Страх смерти пугает и мало желающих переступить через порог, где начинается другая жизнь. Однако она есть, эта прочая жизнь, иначе тогда наше страдальческое пребывание здесь не имеет никакого смысла. Никакого смысла. Бессмыслица.

– Алеша, - заглядывает в комнату Летта, - иди кушать.

– Иду, - и вдруг ловлю себя на мысли, что э т о все уже было. Ей-Богу было, и эта полутемная комнатка, и тяжелая мглистая ночь, и запах жареной картошки, и я, поднимающийся из-за стола, и эта девушка в конопушках. Извини, - чешу затылок, как крестьянский холоп Алексашка сын Николашки-книжника, что из местечка Иваново-Ветрово.
– А мы с тобой, паночка, не сходились. В другой жизни?

– Было дело, как сейчас помню, - то ли шутила, то ли нет, смотрела открыто и весело.
– Садись и ешь. Голодный, я знаю.

– Откуда знаешь?

– А у меня сердце-вещун, - засмеялась.

– Летта, я серьезно.

– И я тоже, - посмотрела на меня спокойным и все понимающим взглядом любви.
– Ешь, а я пойду, постелю нам...

– Нам?
– подавился картофельными прожаренными лепестками. Чер-р-рт!..
– И, совсем заклинившись, задал совершенно идиотский вопрос. А бабулька-то где?

Девушка засмеялась: не упоминай нечистого - прийдет, а что касается бабушки, то она уже почивает, старенькая. Потом дополнила:

– Я хочу от тебя сына, - и ушла.

А что же я? Остался сидеть на кухоньке дурак дураком, машинально жевал картошку и думал о том, что, вероятно, в этой невозмутимой и уверенной простоте и есть главный смысл нашего бытия. Не звать без нужды лукавого, любить тех, кто дал тебе жизнь, и желать родить себе продолжение свое.

Да, вот заковыка: мной уже приобретен билет на полет в туннели смерти. И ничто, и никто не сможет заставить меня разорвать его, как лист бумаги, на котором кровью уже составлена опись нашей жизни.

Об этом я и признался Летте, когда она вернулась на кухню. Ты знаешь, сказал, а я ведь уезжаю завтра вечером. Далеко-далеко и, боюсь, уже не вернусь. Далеко-далеко, переспросила, мыла тарелку. Да, и прошу не говорить маме. О ком, о нашем сыне?

– Летта, - засмеялся, посадив её себе на колени, - ты как дева-Мария хочешь понести из воздуха.

– Нет, я хочу от тебя, Алеша, - смотрела внимательным и просветленным взглядом.
– И назову сына Алешей, ты не против?

– Спасибо, - и пошутил.
– А если будет дочь?

– Я её назову Ю.

Потом была ночь. И я знал, что это моя предпоследняя ночь. Так сложились обстоятельства. И здесь никто не виноват. Как можно обвинять лунный свет за то, что он светит, да не греет. Море за то, что оно соленое как суп. А людей за то, что они такие.

Про меня и Ю все рассказала мама. Ох, мама-мама... И девочка Летта знала обо мне все. По-моему, даже в какую поездку я скоро отправляюсь.

Запах её тела напоминал запах летнего скошенного луга и тихой реки, петляющей в прогретых вечных берегах. Потом в этом запах вторгся кисловатый и знакомый мне - запах крови и моря.

– Что это?
– успел спросить.

– Дурачок, ты мой первый и единственный, - и затянула меня, как штормовая океанская волна бесстрашного пловца.

Не помню, когда уснул и спал спокойным, без сновидений сном. Потом проснулся, будто от толчка. Девушка и мой сын в ней спали калачиком. Я укрыл их ватным стареньким одеялом и пошлепал на кухню пить воду. Там за столом, где я раньше сидел, находился... Сашка Серов, зябко кутающийся в серебристую фольгу.

– Привет, Леха, - проговорил он.
– Холодно у вас тут.

– Тепло, Саныч, - пожал плечами.
– Наверно, промерз в этом проклятом озерце... на всю оставшуюся жизнь... Зачем ты это сделал?

– Что именно?

– Ушел от нас.

– Алеха, я же говорил: времена такие... Нет поэтам места под солнцем... Зачем тогда жить в этой жизни?

– Есть другая, Сашка?

– Есть, Алеха. Есть, это нельзя объяснить словами. Даже мой красный слог бессилен - скажу одно: там никто никого не убивает, там нет боли и крови, нет печали и страха. Там все другое.