– О, Чеченец, - смеялась моя попутчица, - если бы ты видел их морды!.. Жопы - не морды.

– И началась кровавая катавасия, - подвел черту к повествованию.

– Ага. Дураки, что с них взять, кроме пластиковой карточки.

– И все это ради куска пластмассы?

– Ничего себе - ради. Пятьсот миллионов - мой процент за вредный труд.

– Алоиз тоже за процент трудился?
– решил уточнить.

– Ага, был приставлен Серовым к твоему отчиму. Дурак, чуть не поломал картинку.

– А откуда вы все знали... о всех событиях на даче?

– Все оттуда, Чеченец, жучки-паучки... Да, какая сейчас разница? Все, шах, - похлопала по сумочке, и мат!

– И десяток трупов.

– Все это пустое, Чеченец. Цель достигнута, и мы будем жить-поживать и добра наживать.

– Жить-поживать, - повторил.
– А зачем я тебе? И почему так уверена, что соглашусь после всего... в бунгало?..

– Бунгало не будет - будет замок. На берегу океана, - взмахнула рукой.
– На нашем острове.

– А если карточка фальшивая?
– решил сбить торжествующую суку.

Она засмеялась - нет, мой миленок, проверено - баксы есть. А почему не кинули, могли бы спокойно это сделать?..

Балда ты, Серов-старший мне ручки целовал от благодарности, что я ему подарила жизнь. Сам понимаешь, счета каких людей там засветились. Не нашел бы - каюк. А так, пожалуйста, за десять процентов. Тьфу, они эти башли за месяц нагонят. Так что все счастливы и довольны.

– Кроме меня, - сказал я.

– А в чем дело?

– Она ещё меня спрашивает?
– сдерживался.
– Ты тварь и блядь! Играла мной как куклой. А я ещё живой. И ты хочешь, чтобы после всего... я в твое еб... ное бунгало?!..

– Да, Бога ради, выбор за тобой, Чеченец, - ощерилась.
– Не хочешь, не надо... Тоже нашелся - святой. По воде ходишь, да?

– Пошла ты!..

Иступленная ярость разрывала мое тело. Было такое впечатление, что из моей оболочки пытается выбраться некое отвратительное существо. Не скурлатай ли? Прав был Сашка: эти чудовища живут в нас, они до поры до времени хоронятся где-то там, в кишечных теплых трубах, чтобы потом... Нет, надо сдержаться - жизнь в аду только начинается.

Из ночи наступал напряженный гул искусственного происхождения. Этот гул был мне знаком: когда появлялся над выстуженным войной Городом, это означало одно - будут бомбить мертвых. Потом увидел дальние мазки огней аэропорта Шереметьево, где под сапогами бдительных пограничников находилась невидимая черта. Не переступить ли её гражданину Фонькину Э. Э? И никаких проблем - родина забудет героя, а он, лежа под кипарисами у бархатной океанской волны, забудет её, великую и преданную. Хороша перспектива!

– Ну?
– спросила женщина, красила губы помадой.
– Есть время подумать, Чеченец... Не хочешь в бунгало, получи добрый кусок и...

– Хватит, - оборвал.
– Первое, я не собака, а второе, что такое спецзона "А"?

– Могила для тебя, Чеченец. И не думай. Там бронированная защита в три слоя: люди Али-бека, ГРУ, электронная система слежения... Мой совет, плюнь на все - и поехали...

– А почему все так суетились: три дня-три дня! Куда торопились как на пожар?

– Полетишь, скажу! У звезд. Я ещё жить хочу.

– Мы и так в полете.

– Этот полет... не тот полет...

– Если спецзона является лабораторией по переработке дури, - продолжал пытать спутницу, - то это значит, надо поставлять туда ходкий товар... Бесперебойно и много...

– Хватит! Я устала!
– завизжала некрасиво.
– Я больше ничего не хочу слышать. Все к черту! К черту! И к черту!

Она так нервничала, будто у неё отбирали пластиковую карточку.

– В чем дело?
– удивился.
– Я только рассуждаю.

– Ты меня достал, Фонькин.

– Я же тебя просил: не называть меня так.

– Ну ладно-ладно. Закончили эту жизнь, начинается новая...

– У меня пока старая.

– Ну и хорошо, - проговорила медовым голоском.
– Поступай, как хочешь. Я - туда, ты - сюда, но надеюсь, расстаемся друзьями?.. А в знак доброго расположения, дорогой мой, тебе подарочек, - похлопала по обшивке.
– Это авто.

– Машину?
– удивился.

– Ага.

– Спасибо, не надо.

– Прекрати. Куда мне её. Пропадет игрушечка. Бери-бери, от всего сердца, - проговорила Вирджиния.