– Да! Но ты забыл про вешнее половодье, а из-за него путь всегда труднее, - решительно напомнил старик и с сожалением глянул на своего повелителя.

Рюрик нахмурился: "Слуга прав. Весна шла глухая, затяжная. Это и понятно: зима была сырая и снежная. Воды и поныне много везде, хотя и цветёт месяц травень".

Юббе нетерпеливо заёрзал на широкой скамье: наконец-то минуло мучительное молчание, и все говорят, словно отходя душой, откровенно, открыто.

– Ну, хорошо, - тихо согласился Рюрик, - так сколь же дён надо прибавить ещё?
– передразнив слугу, но уже спокойнее, спросил он.

– Ещё… дён пять!
– нерешительно предположил старый кельт, забавно сморщив и без того сплющенный нос.
– Так будеве вернее, - добавил он смущённо и почему-то по-словенски.

– Вернее… - проворчал Рюрик.
– Тебе дай волюты и месяц готов будешь ждать!

Гости снова засмеялись.

– Ну, тогда хоть дня два подождать надо… не гневаясь, - тихо проговорил слуга и развёл руками.
– Не хотите верить, - и он выразительно посмотрел на князя бойких фризов, - как хотите. Что вам слушать советы стариков!.. Что с вас возьмёшь?..
– проворчал он.

Юббе выпрямился, словно принимая вызов старого слуги.

– Я спрошу его?
– обратился он к Рюрику, медленно выговаривая тяжёлые рарожские слова.

– Конечно, - разрешил тот.

– Как часто ты бывал у волохов? Ведь путь туда очень труден!

Руги вспыхнул и с обидой и гордостью доложил:

– В молодости, с торгом - каждую весну… Потом, как ранили в ногу, реже.

– И… в какой же ты срок справлялся?
– продолжал задавать ему вопросы знатный фриз.

– А это - какой дорогой добираться… - бесхитростно протянул слуга.

Юббе мягко улыбнулся: он бывал у волохов, приходилось справляться разными дорогами, но больше двадцати дней, считая и время торга, на это не уходило. А с тех пор, как Рюрик послал солбу [48] к волохам, истекал уже двадцать второй день, а надобе [49] послы ещё не вернулись.

– Да, - соглашаясь с князем фризов, проговорил хромоногий Руги, - дён двадцать на это уходило. Юббе утвердительно кивнул головой:

– Вот именно!

– Так я же говорю, - дорога нонче плоха, - удручённо вздохнул Руги.

– Это верно, - в тон ему сказал знаменитый пират и перевёл взгляд на Рюрика.

– Хорошо, Руги, два дня я жду и не буду гневаться, как ты советуешь, но если они не прибудут наутро третьего дня… - в сердцах проговорил Рюрик и, взмахнув рукой, продолжал: - Я не знаю, что со мной будет!

Он сжал кулак и с силой стукнул им по столу. Огромный семисвечник дрогнул от удара. Пламя свечей колыхнулось, затрепетало, как бы негодуя, но через мгновенье успокоилось.

Юббе и Руги беспокойно переглянулись. Рюрик смутился.

– Руги, вели подавать ужин, - справившись с волнением, охрипшим вдруг голосом попросил он.

Старый кельт охотно повиновался: хромая, он быстро пересёк гридню, открыл дверь и крикнул вглубь коридора:

– Подавать князю ужин на десять людей!

Затем и сам вышел из гридни.

Тяжёлая дверь гридни через некоторое время отворилась, и двое дворовых втащили объёмистую деревянную кадь с водой. Ловко поставили её на скамью, стоящую вдоль глухой стены, и проворно вышли. Руги вошёл так же быстро, как и вышел. На правом его плече белело льняное полотенце. В левой руке управитель держал небольшой тёмный убрус, по краям которого были вывязаны узоры, состоящие из углов и продольных линий, чередующихся попеременно и означающих количество живших и погибших членов когда-то большого рода русичских князей-соколов. Это был платок, который требовал особого, почтительного отношения к себе, ибо он хранил в себе дух целого рода рарожских витязей-полководцев. Полотенце слуга аккуратно положил возле кади с водой, а с убрусом осторожно и с явным почтением подошёл к котелку, что стоял в правом углу гридни на большой серебряной треноге, и молча замер.

Князья заторопились.

Вид слуги, торжественно застывшего возле священного котелка, взволновал обоих. Они быстро омыли руки и лицо в кади, молча утёрлись полотенцем и тихо подошли к котелку, который пользовался особым уважением у венетов, словен и кельтов. Минуту помолчали, стоя возле священного котелка и думая каждый о своём: Юббе - о трудностях своего визита, а Рюрик молил богов Святовита и Перуна послать ему побольше воинов и как можно быстрее.

Руги поклонился котелку последним. Он тихо пробормотал какие-то слова этому символу жизни рарогов, затем покрыл его убрусом и, словно погладив, ласково провёл по котелку рукой.

– Вот и все!
– облегчённо вздохнув, сказал старик.

– Что?!
– неожиданно грозно спросил Рюрик, встав.
– Что ты сказал?

– Что ты, Рюрик!
– не обидевшись, удивился старик.
– Это я поблагодарил богов! Прости меня, старого!
– Кельт прижал морщинистую руку к сердцу, смиренно склонил седую голову перед дорогим ему князем и огорчённо подумал: "Святовит всегда не вовремя посылает мне какие-то странные слова. Такой важный бог, а всегда спешит…". Но уже в следующее мгновение Руги содрогнулся: "О чём я, старый пёс, думаю?! Что значит - бог и спешит?! Как вселились эти мысли в мою грешную голову?!"