– - Это Ди-Насир, -- сказала Ашакку, и юноша поклонился, все также не говоря ни слова.
– - Дитя моего сердца.

Лабарту зажмурился на миг. Ждал укола ревности, ждал обиды -- отчего ты не дала мне знать прежде, Ашакку? -- и не дождался. Да и с чего бы?

Открыв глаза, Лабарту засмеялся, и Ашакку улыбнулась в ответ и вновь опустилась на покрывало. Обращенный сел рядом, встретился взглядом с Лабарту. Глаза у Ди-Насира были темными, и смотрел он спокойно, без вызова и без страха.

И отчего я решил, что мне станет больно? Лабарту поднял чашу, отпил, не торопясь. Давным-давно шатер Ашакку перестал быть мне домом, пути наши разошлись... А потом я и вовсе покинул степь, и сколько раз с тех пор разливались реки? Не счесть...

– - А я-то все думал, -- проговорил Лабарту, не пряча улыбки, -- кого же Ашакку оживит своей кровью? Видно, за две тысячи лет, впервые нашла она того, кто достоин такого дара.

– - А я все думаю, -- отозвалась Ашакку в тон ему, с едва приметной насмешкой, -- когда придет мой хозяин и скажет: "У тебя теперь есть сестра в Баб-Илу"?

Порыв ветра зашуршал в траве, взметнул занавесь у входа в шатер, обдал запахами степи и трав -- и стих, словно не было его.

– - У тебя теперь есть брат в Баб-Илу, -- ответил Лабарту.

– - Брат?
– - повторила Ашакку. Ее смех был теплым, как вечернее солнце.
– - Не думала, что хозяин может привести мужчину к своему очагу! Всегда мне казалось, что в любви выбирает он женщин!

– - Так и есть!
– - Лабарту мотнул головой и засмеялся вместе с ней.
– - Я обратил его не для того!

Ди-Насир опустил голову, словно пытаясь скрыть улыбку, и неровно обрезанные волосы упали ему на лицо. Ашакку глянула на него искоса, а потом подняла взор на Лабарту, спросила:

– - Не для того? А для чего?

Для чего? С тех пор прошло дважды про шестьдесят лет, и еще тридцать, а знаю ли, отчего не убил его той ночью?..

Той ночью Лабарту отправился на окраину. Подальше от широких улиц, дворцов и богатых храмов, подальше от собственного дома, двухэтажного, просторного. Жажда уже пылала в сердце, и осенний воздух обжигал, то холодом, то жаром. Найди, схвати, выпей кровь до последней капли, убей -- вот о чем молило тело. И, повинуясь, Лабарту неслышно шел вдоль кирпичных стен, искал жертву в путанице запахов и чувств.

Люди... Много их было вокруг, но все -- в домах. И долетали лишь обрывки смеха, разговоров и любовных стонов. Мимо, мимо, -- с крыши обдало ароматом воскурений, из-под дверной занавески запахло подгоревшим маслом... А вот женщина завела колыбельную песню, -- и от жажды показалось, что голос ее идет по пятам, не отстает и не смолкает.

– - Тот, что во тьме... бежит прочь из тьмы... бежит посмотреть... на солнечный свет.

Голос, легкий и нежный, казалось затих, но вот -- послышался снова. И не понять, мерещится или нет.

– - Мать его плачет... на небе рыдает... слез не унять.

И, пытаясь убежать от песни, пошел быстрее. Если кто и приметил его с крыши или от дверного проема, -- то что увидел? Золотых дел мастера, молодого, но уже известного, живущего в старом городе, возле реки? Юношу с распущенными длинными волосами, с тяжелыми браслетами на запястьях? Нет... Лишь тень среди теней, мелькнувшую и скрывшуюся за углом.

– - Его будет доля... заклятье поют ему Ану и Анту...

Песня смолкла, растворилась, словно и не было.

Лабарту остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. Боль текла в теле, билась в жилах, но чувства были ясны. Он знал: приближается утоление жажды. Человек с чистой кровью, уже почти различимой, зовущей. Слышно, как он идет, -- босиком по утоптанной уличной глине. Шаги усталые, но легкие, еще пара мгновений...

Обреченный вышел из-за поворота, и Лабарту метнулся навстречу. Одним движением схватил, впечатал в стену. Привычно потянулся чарами, зная, что будет дальше, -- вот сейчас человек замрет в равнодушном оцепенении, и перестанет рваться, не издаст ни звука.

Так должно было быть, но случилось иначе.

Человек застыл, но от ужаса, а не от чар. Вжался спиной в кирпичную стену и смотрел на Лабарту широко раскрытыми глазами. Дернулся, пытаясь вырваться из хватки экимму, но не сумел, лишь выронил то, что держал.

Глиняные таблички...

Кровь его была чистой, и мгновение Лабарту медлил, глядя, как она несется под кожей, -- ясный сияющий поток. Такая кровь бывает лишь у самых юных, у тех, кого годы еще не коснулись.

Да... Не по возрасту рослый, но еще дитя. Двенадцать лет ему, тринадцать?.. Умрет, не узнав взрослой жизни.