Но Эдинбург теперь каков!

Как сильно изменился он

С тех пор, когда был окружен

Зубчатой крепостной стеной

И рвами с темною водой…

Его больверки, бастионы,

Его большие гарнизоны…

И закрывала каждый вход,

Таясь за створами ворот,

Решетка с грозными шипами.

Она со скрипом вверх ползла…

Всё это — давние дела,

Но уж не так давно утрами

Ворота стражник открывал.

А ночью он людей впускал

После закрытия ворот

Через калитку в узкий ход…

Теперь, Дун Эдин, ты не тот:

Как император ты воссел

Среди окрестных гор,

Теперь не замкнут твой предел, Без стен твой пышный двор,

Ты весь залив обнять готов

Руками голубых холмов!

Взнесенный на утес крутой,

Ты, словно облако, лилов,

Но чуть заката луч косой

Скользнет прощально над тобой, Все окна, полные огня,

Ответят отсветами дня!

Свой грозный вид ты потерял —Суровым был, веселым стал!

Не так ли в спенсеровой сказке

Та, что суровей всех была,

С копьем волшебным и ужасным —Вдруг новый облик обрела!

Но даже ей не измениться,

Как изменилась ты, столица!

Любого рыцаря она

Легко на землю повергала,

Но в замке ей, в покое зала,

Кольчуга стала не нужна.

Мальбекко, гости — все глядят: Освобожденная от лат,

Всплеснулась грудь волной,

Отброшены копье и меч,

И волосы струятся с плеч

Рекою золотой.

И те, кого в ночных боях

Она ввергала в темный страх,

Глядят, не проронив ни слова, Побеждены и пленены,

И сам Мальбекко очарован,

И гости ревности полны.

Тот Странствующий Рыцарь Дам

Забыл условья Колумбеллы:

Сэр Сатирин, как ни упрям,

И у него душа горела;

А Паридель — хоть вертопрах —И то почуял скромный страх…

Сама не зная чар своих,

Она всех покорила вмиг!

Вот так и ты, моя столица,

Теперь прекраснее стократ,

Без панцыря и аммуниции,

Как дева Бритомарт без лат!

Пускай твой гордый горный трон

Теперь стеной не огражден,

Но если из твоей короны

Хотя б один зубец упал —

То встал бы граждан мощный вал

Над полем, кровью обагренным, И если прежде звал набат

Их на стену — теперь стоят

Они и сами как стена,

А ты — их мужеством сильна!

Дун Эдин! Снова, может быть,

Гостеприимство проявить

Тебе придется, как тогда,

В те баснословные года,

Когда злым Иорком побежденный

Ланкастер, кроткий Генрих, был

Тобой укрыт от вражьих сил,

Для царственности оскорбленной

Убежищем ты послужил!

И ты, Дун Эдин, мой могучий,

Благословенье заслужил:

Сонм ангелов, спустившись с тучи, Твои заботы разделил.

И вот недавно ты укрыл

Потомка царственных Бурбонов!

Но хватит! Я давно готов

Взор отвести от тяжкой темы

На романтический покров

Моей придуманной поэмы.

Волшебной лампою своей

Я озарю вам королей,

Отважных рыцарей и дам,

Открою сцену колдунам…

Событья жизни суетливой

Готов я оттеснить во тьму,

Дав сочиненью моему

Полет фантазии счастливой!

Прочь, хлад задымленных болот

И злых багровых туч полет!

Кто вечеров июньских тень

Отдаст за мрачный зимний день?

Кто света лунного обман

Отдаст за сумрачный туман?

И что обманет горше нас —

Прекрасных выдумок прозрачность

Иль истинных событий мрачность, Случившихся в недобрый час?

Но кто же арфе будет рад

Дать романтическую силу,

Которой Генриха пленила

Песнь барда сотни лет назад?

Кто к новой жизни призовет

Аккорды тех забытых нот,

Что некогда пропел Блондель,

Героя верный менестрель?

Ты, Эллис, из руин столетий

Спас музу наших древних лет,

Блонделя возвратил на свет,

Напомнив миру о поэте,