— С должарианкой и инопланетянами?

— Кроме них в нем участвовал подросток с келлийским геномом и сами келли. Они составили нечто вроде полиментального сообщества и дали нам вектор. Через несколько минут район поиска будет уточнен. — Омилов прошелся по кабинету. — Если взять их в поисковую экспедицию, Пожиратель Солнц будет найден через несколько дней.

Зазвонил коммуникатор.

— Они здесь, адмирал.

— Хорошо, пусть подождут. Я занят. Превосходная новость, гностор. Что-нибудь еще?

Омилов остановился, и его восторженное состояние уступило место вежливости.

— Виноват, адмирал. Я вас задерживаю?

— Нет, Себастьян. Но хорошо бы задержали. Я стараюсь оттянуть неизбежное.

Омилов вежливо-вопросительно склонил голову набок.

— Там ждет группа, которая, как я полагаю, желает заявить о себе, как о новом Малом Совете. И первым делом они, вероятно, объявят Панарха мертвым.

Адмирал перечислил их. Глаза Омилова потемнели, и он рассеянно потер левое запястье.

Снова его втягивают в политику после десяти лет мирной жизни.

— Если хотите исчезнуть, тут есть другой выход. Вам не обязательно встречаться с ними.

— Да-да, — произнес Омилов и спросил: — А где Брен... Эренарх?

— Неизвестно.

— Тогда мне, пожалуй, действительно не стоит оставаться.

— Спасибо за службу, Себастьян. Можно сказать, что вы сделали для этой войны больше, чем кто-либо другой.

Перед глазами адмирала распустилась красная роза.

(Эренарх вернулся в анклав.) Волнение Фазо чувствовалось даже через ограниченный диапазон нейросвязи. (Ванн сопровождает его в ваш кабинет.)

(Спасибо, коммандер.)

И Найберг сказал в коммуникатор:

— Лейтенант, передайте прибывшим мои извинения и впустите их, как только появится Эренарх, — используйте обе приемные. Найдите также капитана Нг и попросите ее явиться сюда как можно скорее.

Видя выжидательную позу Омилова, Найберг кивнул:

— Кажется, он наконец определился со своим курсом.

Решимость преобразила лицо Омилова:

— Тогда я хотел бы остаться — хотя бы для моральной поддержки. — Он прошел к стулу сбоку от стола Найберга, около стенного пульта, заняв, согласно этикету Дулу, место второстепенного лица. — Но могу ли я спросить, какое отношение к этому имеет капитан Нг?

— Эренарх желает спасти своего отца, а она — капитан единственного пригодного для этой миссии корабля.

— А что, еще есть время? — осевшим от внезапной надежды голосом спросил Омилов.

— Время есть. — Адмирал посмотрел на портрет Геласаара III. — Но вот будет ли приказ?

Дверь в кабинет открылась.

Ванн и Жаим, исполняющие теперь роли почетного эскорта, шаг в шаг следовали за Эренархом.

Ванн никогда еще не бывал в этом святилище. Из-за плеча Брендона он увидел панораму космоса и силуэты двух фигурок на ее фоне.

Когда они вошли в кабинет, освещение слегка изменилось, и он узнал Найберга и Себастьяна Омилова.

Соображать, почему гностор здесь, было некогда: отворилась противоположная дверь, и в нее вошла группа пышно разодетых, прямо с бала, Дулу.

«Это их доспехи», — подумал Ванн. Но напряженная атмосфера не способствовала юмору.

Брендон занял место прямо под портретом своего отца. Он переоделся в голубой, не привлекающий внимания камзол, и всякий, кто смотрел на него, невольно смотрел и на портрет. Сходство было поразительным.

Харкацус, мельком взглянув на Эренарха, поклонился и прошел дальше в комнату, а остальные за ним. Высокий, красивый, на пятом или шестом десятке, эгиос был одет в алый с золотом костюм, и в черных с золотыми прядками волосах сверкали рубины. Его осанка, угол головы при поклоне, положение рук — все излучало эйфорическую уверенность в собственной важности.

Позади него на заранее, видимо, отрепетированном расстоянии шел Штулафи Й'Талоб, Архон Торигана, агрессивно выпятив грудь и локти; за ним виднелось тонкое черное лицо Хришнамритуса, Архона Бойяра; Архонея Цинцинната держалась сбоку от Торигана.

Но тот, кто привлек все внимание Ванна, заставив его пропустить начальные фразы, был Тау Шривашти; золотистые глаза Архона, заметив Брендона, задержались на его подбитом лице, и Шривашти напрягся, как от удара. Голоса Дулу журчали, проделывая тысячелетний ритуал официальных приветствий. Харкацус явно затягивал с этим — быть может, он сознавал, что старинные формы создают видимость стабильности.