Серебро
вернуться

Вегин Петр Викторович
Шрифт:

3

Когда мы влетели в окопы, когда в рукопашной себя окровавила кровью чужою пехота, мы знали, что следом за нами растерзанной пашней идет, засевая бессмертием землю, СВОБОДА! Я пули не помню, я смерти не помню — последним был грохот меня обогнавшей разгневанной роты, летящей в седьмую атаку, — и следом пресветло по мне и всему полушарию — поступь СВОБОДЫ…

4

Елисейские поля. Прага… Вена… Познань… В обелисках земля — звезды, звезды, звезды… На дорогах запыленных, площадях, в лесах зеленых, как на полевых погонах, звезды, звезды, звезды… Оттого среди окопов несгибаемо стоит младший лейтенант Европа и в мои глаза глядит! Мирно в мире. И лежат по Европе тыщи храбрых к лейтенанту лейтенант — вроде грамоты охранной. Снег синеет. Лес гудит. «И звезда с звездою говорит…»

5

Мосгорсправочная Маруся, пролей свет. Сбился с ног. На тебя молюся — есть иль нет? Тридцать лет почти что Победе. Тридцать лет неделимым валетом — лейтенант и поэт! «Что вы, родственники?» — Маруся золотой поправляет браслет. …И язык не повернулся ей ответить «нет»…

1973

Хлеб 45-го года

Бабы били спекулянта, обладавшего талантом хлеб из глины выпекать. Сверху — корочка румяная, внутри — глина окаянная. Кто сумеет разгадать? Не забуду вкуса глины — вкус обмана и могилы. Сила правды, сила зла бабьи кулаки сплотила. Он лежал, и глина, глина, глина из него текла… Те года уже далёко, но такие хлебопеки, к сожалению, живут в нашей прозе и в поэзии. Это страшно, а не весело. Где вы, бабы? Где ваш суд?

1978

Дом с нарисованным сердцем

На левом углу дома было нарисовано сердце. Кто нарисовал, когда и зачем — не знаю. Я дружил с этим домом с первого класса до первой моей любви. Угол Халтуринского и Обороны. Все ли прохожие замечали, что у этого дома есть сердце? Ночами я слышал, как оно бьется. Мне кажется — оно повторяло сердцебиение моей матери. Зима — лето, зима — лето, зима — лето, седина… Чем дольше живу, тем больше мне хочется нарисовать на рубахе сердце. Мелом — как у того дома, чтобы люди не забывали, что у них есть сердце. И у меня, между прочим. Только теперь понял, что мой дом однажды попросил кого-то из мальчишек обвести мелом его сердце… Жизнь прекрасна, но удивительна. Когда бессонница качает меня на своих руках, я думаю — не болит ли светлое твое сердце, и мысленно прижимаюсь (хоть я и не доктор) к теплой кирпичной стене, мечтая услышать, как оно бьется. Как ты там? — дом с нарисованным сердцем…

I98I

Латышские пастухи

Янису Петерсу

На селе горланят петухи. Пастораль — что надо: на лугу разгуливает стадо и белоголовы пастухи. Дуют в дудку? Нет. Дуют водку? Нет. Множат с девками грехи? Нет — читают пастухи! Хорошо на траве немятой с Шопенгауэром или Кантом и закладывать листик мяты на странице, где непонятно. За негромкие пятаки гимназисты шли в пастухи — подсобрать за лето монет, заплатить за университет. Торопливо латышское лето. Боги к просьбам глухи… Композиторами, поэтами становились те пастухи! Вспоминая свое пастушество, находя листик мяты в томах, понимали они, что, по сущности, оставались они в пастухах. Но одно — когда в поле млечное за тобою стадо идет, а другое — когда доверчиво за тобою идет народ…

1979

Уральские отдохновения

Комментаторы! Души и Времени, мы колдуем над уральскими пельменями, а на улице четвертый день метелица колобродит, словно белая медведица. Под веселое пельменное кипение продолжается дискуссия о Времени: …Время — вьюга без конца и без начала, что пороги и эпохи заметала… …Время — племя? Время — бремя? Время — темя, то есть медленное наше облысенье?.. …Может, Время — это вымя? Его млеко из молекулы вскормило человека… …Мы жокеи, и летит гнедое Время, только стремя не теряйте, только стремя… …Время — семя, утверждаю как ученый, урожай его — мальчишки и девчонки… …Время — пламя, выраженье лиц необщее — это свойство его длительного обжига… Мы сидим в избе, три черта и три бога, а метелица ревет, четверонога, и глядит на нас морозными глазами наше Время — бремя, племя, стремя, знамя…

1978

Возвращение крыла

Это я, без вины виноватый, возвратился в мой город горбатый. За спиною счастливо дрожат два крыла — наподобье заплаты, вызывая тревожные взгляды. Я привык, что мне в спину глядят. Две сестры — андалузские очи. Обниму их, как собственных дочек, отразимся втроем в мостовых дождевых. «Не бедны — не богаты, слава богу, что вы не крылаты. Я наказан одни за троих…» Улыбнется лукаво Галина, и Татьяна на спящего сына мне укажет — рванусь поглядеть и замру: у мальца розовеют крылышки — словно спит соловейко, обреченней пожизненно петь! «.Может, доктора вызвать, отрезать?» Бесполезно, скажу, бесполезно, эскулапы хотя и хитры, но нет средства, чтоб вывести крылья. Если б резали, если б рубили — позазубрили бы топоры. Уж такого мы племени роду. И за это мы платим по счету в неудачах, в долгах, как в шелках, и мешает для жизни семейной лебединый ли, соловейный наших крыльев раздольный размах. Ничего нет сильнее на свете окрыленных людей. Сила смерти потягаться с крылом не смогла, и над маминой ранней могилой проросли светоносною силой два ее незабвенных крыла…