Серебро
вернуться

Вегин Петр Викторович
Шрифт:

2

Я твой поэт.

Г. Батеньков

На Невском тот же фарс, и форс витрин и взглядов — все желают. Еще гулять не вышел Нос, но Уши и Глаза гуляют. «Что, сударь?» — Ухо повело. «Куда вы, сударь?» — Глаз мигает. Мороз, тепло, темно, светло — они проспект не покидают. Летят пролетки в никуда. Ботфорты. Шляпки. Эполеты. Но почему в толпе всегда заметны русские поэты? Взойди, Полярная звезда, на этом небе низколобом, свой потаенный свет, звезда, отдай сердцам — не телескопам. Свети, звезда, играй, рожок. Идя дорогой милосердья, все, кто к Рылееву зашел — как заглянул в бессмертье. Того лишь нет, что под запрет уже попал и прежде выслан. Но раз он русский был поэт, он мог считаться декабристом!

3

Я русский. Гордо бьется грудь

при имени России…

Г. Батеньков

«Если б исчезли в России взяточничество и лесть, чтобы в полную силу торжествовала Честь, если б исчезла тупость, которой у нас не счесть, дабы всеми поступками руководила Честь, если б исчезло чванство и угнетающий класс, какое бы государство было тогда у нас! (Так он думал, идя к Рылееву. Ангел в небе кого-то ждал, и на левом крыле его индевела звезда.) Вранье, что русский характер такой и такой народ. Это его оглупляет! Это его крадет! В косности костенеем, правду зовем клеветой. С каждым царем темнее день над моей страной. Как ты еще не исчезла в слезах и потоках вранья, священная и бесчестная, страна родная моя?! Откуда такие силы — от бога или сермяг? Можно исчезнуть всему, но России нельзя никак!..»

4

…Но Петропавловская крепость все так же над Невой стоит.

Ее не разрушают грозы, ее не прожигают слезы.

Г. Батеньков

Пылью архивной испачканный, через барьер времен крепости Петропавловской низкий кладу поклон. Крепость Петра и Павла? Крепость Пера и Правды! Хотел самодержец пухлый, уверенный как петух, сломить свободных духом. Но здесь закалялся Дух! «Бумаг не давать!» — едва ли сей мерой сдержать уже. Да чем же они писали? Душой! На чем? На душе! Из этого заточения вышло столько страниц мечтательного освобождения — не с чем сравнить! Летели к потомкам дальним, свободой озарены, слова многострадальные многострадальной страны. И лучшего для поэтов не было той порой, чем этой писать, этой правдолюбивой иглой!

5

Янис Петерс — латышский Дельвиг, как декабрьский понедельник, мрачновато сказал: — Погоди, я недавно об этом писал, вроде как у тебя украл, ты хотя бы переведи. Над поэмой сижу до рассвета, явно чувствую — пустота без главы, написанной Петерсом. Перевел. Стало все на места: Высоколобы декабристы. Холодный меч луча блестит… На письменных столах поэтов свеча пока еще горит. И светом собственным распято, своим лучом ослеплено, стоит восстанье на Сенатской, и мрак пророчит воронье. Державна тьма в дворцовых люстрах, а свет даруется свечой. Зимой замерзнут аксельбанты, но плуг свое возьмет весной. И от листа, где стонут рифмы, исходит столько новых сил, И верность жен еще волшебней, чем если б царь освободил. Надежды горестный бубенчик, едва забрезжит белый свет, звенит над женами опальных. Но для любви опалы нет. Под мехом кружева замерзли, дорога дальняя лежит, и как фиалочка, Россия в холодных пальчиках дрожит…

6

Давно полна сынов полезных

Россия, мать полубогов.

Г. Еатенькое

Лебедь, Мотора, Гуд, Буревой и Божий глас [1] , чей это звон по-над Невой перекрывает вас? Где так согласно благовестят? Чья это звонница? Пятеро над Петербургом висят. Звонница — виселица! Пять по России лучших умов — в роли колоколов. Пять напоенных свободой сердец — царь им звонец. Да как ни нова, как ни бела звонница, а не смогла выдержать их: лишь подняла — рухнули колокола! Но услышала светлую весть Русь, и глуха и нища… Это у русских действительно есть смертью — благовещать!

1

Лебедь Мотора, Гуд, Буревой, Божий глас — старинные названия колоколов.

7

Помыслив о Друзьях далеких,

гляжу на точки звезд высоких.

Меж ними тьма, меж нами тьма.

И здесь зима, и там зима.

Г. Батеньков

На снегу медвежий след. Ходит рыба подо льдом. — Как зовут тебя? — Поэт. — А за что тебя? — За то… — Сколько отбыл? — Двадцать лет. — Еще сколько? — Пять годков… — Ты чего хотел, Поэт? — Чтобы не было рабов… На снегу, как на сукне непорочной белизны, карты царь сдает стране — сплошь бубновые тузы! Этих каторжных тузов он картежными зовет. Да не дремлет глаз царев — вдруг бубновый туз пойдет! На снегу бубновый туз кормит хлебом снегиря. Страшной связкой красных бус на Руси тузы горят! На снегу сидит снегирь, на груди горит заря. — Как зовут страну? — Сибирь. — Я хочу домой. — Нельзя.

8

…И качается от всякого ветра.

Батеньков

«Царь, ты дурак». Царь его посадил, а он яблоню в Петропавловке посадил. На бог знает каком году сумасшедшего заточения чудо-яблоня не в бреду зацвела — словно к освобождению. Он дождался ее плодов — это были адские яблочки. Но ночами на хрупких веточках звоны слышались колоколов! И стояла она, золоченая, столь смела, что, пожизненно заключенная, колоколила в колокола! Даже в штиль, при полном безветрии, не молчали они, разбивая безверие в добрые дни! А один надзиратель молоденький, видно, стать не успел подлецом, черенок ее на свободу под шинелью пронес танком…

9

Ужель еще я человек?

Г. Батеньков

От меня отреклись все, кто мог. Дан мне, господи, силы! Но уже отказался и бог. Я пишу из могилы. Начинаю слова забывать. Меркнет разум, и кровь остыла. Да была ль у меня мать, или сразу — могила? Умирать — это забывать. Время словно остановили. Дайте лебедя увидать — я прошу из могилы. Закололся бы ржавым гвоздем, только что-то не допустило… Умер я или только рожден? — я лежу в колыбели могилы. Тем же самым ржавым гвоздем, той же силой, что заслонила, арестантским моим пером я пишу из могилы! А прислушайтесь — «арестант» — слово будто перебродило, получается — «ренессанс». Это слышно только в могиле. Возроди меня, воскреси! Ты одна меня не забыла. Для Поэзии на Руси нет могилы! Ты отверзла свои врата, тело выпрямила, дух вскормила. Словно кончилась слепота. Я пишу из могилы!