Серебро
вернуться

Вегин Петр Викторович
Шрифт:

1964

Сенокос

Лесник бородат, лесник не похож на нас, горожан. В лесу бороды чернеют глаза, как два блиндажа. Мы косим траву. Рубахи долой! Как спины белы! Спина лесника клеймена звездой. Спина — обелиск! Мы косим траву, и коса — за косой, как четверг за средой. Как трудно стоять по пояс в траве, по сердце в войне! Любимая где? Где отчий порог? Где преданный друг? Все выкосила война, как коса. Какой страшный луг! Коса за косой, трава за травой, четверг за средой… Волна за волной, война за войной, вдова за вдовой. Весна за весной, седина с сединой, с глазами — слеза… А из партизан идут в лесники — обратно в леса.

1965

В сорок шестом

Цыганки сторублевками хрустели, веселые вертелись карусели, аплодисменты фокусник срывал. Ростовский рынок — шельма и шарманщик В дырявые карманы лез карманщик, и кто-то пьяный скрипочку терзал. В том рынке было что-то от Ходынки. Хрипели довоенные пластинки. Шла женщина высокая в слезах. Взывал — купите корень жизни! — знахарь и кто-то соль хотел сменять на сахар, и крест нательный продавал монах. И маленький, как черная дробинка, стоял я, семилетний, среди рынка — средь фокусников, знахарей, жулья. Еще мне соль соленой не казалась, еще со мною скрипка не терзалась, креста не нес, цыганка не старалась, и женский плач касался не меня…

1968

Карусель

Мы еще не седые, но для каруселей уже староваты. Что ж нас намагничивает карусель, что же мы седлаем расписных коней, пытаясь повторить собственное детство? Ах, крути-крути-крути, крути весело! Деревянная моя, расписная, песенная! Каждый круг на карусели — это как помолодеть на год — кольца годовые сходят медленно на нет. Карусель — это время обратное. Справа — налево: крутится Земля. Слева направо — карусель. Вот сливаются в одно сплошное кольцо люди, гнезда, березы и твое лицо. С каждым кругом, с каждым кругом мне все меньше лет — двадцать пять, двадцать один, восемнадцать… Ах, крути!.. …Мне восемь, и я работаю карусельщиком, я забираюсь наверх, под карусельный душный парусиновый конус, где на все четыре стороны света, как компас, крест-накрест чернеют четыре бревна, они отполированы нашими ладонями, я вместе с другими кручу карусельную ось, я чувствую себя богом, от которого зависит судьба всех желающих прокатиться на карусели, а вечером я испытываю то же, что мальчики, выгоняющие в ночное коней, и карусель превращается в Бежин Луг… Я мечтал купить себе настоящий — обязательно со звонком! — велосипед, и до сих пор во мне смеется смуглый мальчик и озорно язык показывает мне, и я понимаю, что нет никакого Пегаса, что я, пришпоривая, сжимаю ногами деревянные бока карусельного конька… Каравеллы. Капитаны. Государства. Города. В палисаднике у мамы вьется хмель. Я ночами ощущаю, как белеет голова. Это все твои проделки, карусель! Я люблю жизнь, люблю эту землю — она терпеливо сносит наши чудачества, наши грехи, за которые многих из нас давно бы могли сбросить деревянные кони, но мы продолжаем кружить, как цифры на телефонном диске. Кому звоним? …И встает перед глазами страшным предзнаменованьем медленная-медленная, высокая, как женский плач карусель смерти. Не видел ничего страшней, когда на поворот взамен раскрашенных коней за гробом гроб плывет! Вот они все: даже страшно по именам, все, до кого не дозвониться, не докричаться, — и при свете падучей звезды я увидел, как, подобно двум гигантским шестеренкам, смыкаются, помогая взаимному вращению, карусель жизни — ведущая и карусель смерти — ведомая. Место соприкосновения каруселей было еще далеко от меня, и, сидя на своем деревянном коньке, я подумал: если когда-нибудь захотят поставить памятник детству, то пусть на самом зеленом в мире лугу поставят пеструю и кружащуюся как юбка ка-ру-сель! Ах, крути-крути-крути, будни-праздники! Мы — наездники в пути, буквы в азбуке…

1968

Памяти Твардовского

Когда Твардовского не стало, и меньше света в мире стало, декабрь воспротестовал — он гневно колотился в рамы и траурные телеграммы с высоких проводов срывал. Хоть знали и предполагали, но худшего не скоро ждали, и сразу съежились, скуля, и показалось — вместе с нами, внутри с замершими цветами, седая съежилась земля. Земля замерзла, не давала себя копать — как будто знала, что он оставил много дел… Простите землю и поймите — ей все труднее на орбите под тяжестью любимых тел. Россия плакала открыто. Была земля ее разрыта. Мерз на морозе березняк. И кто-то выговорил сипло, что территория России давно не уменьшалась так…

22 декабря 1971 г.

Петухи

Нам петухи велят проснуться и с головою окунуться в происходящее вокруг. Вставай! Рожденье солнца празднуй! Как сердце полушарья, красный кричит шагаловский петух! Приобретенья нашей эры — футбол, метро, милиционеры… А петухи — анахронизм. Но в них таится первородство, они зовут нас к благородству и в этом видят реализм! На всей планете понедельник. Строчит швея. Смеется мельник. Работа — лучший карнавал! Как генерал среди парада, петух кричит, чтоб больше яда не сыпать Моцарту в бокал! Чет-нечет! У кого-то совесть опять не ведает бессонниц, как мертвая, спит до утра. Так пусть вернется к ней дыханье. Ужели мы забыли с вами урок апостола Петра! Сон в руку? Сами виноваты, что есть на совести заплаты, что мы встаем не с той ноги. У жизни торопливый почерк, и, словно школьный колокольчик, нас призывают петухи проснуться, сбросить одеяло. сопротивленье материала почувствовать — и победить! Во время утренней баллады нашелся только бы крылатый, что не забудет разбудить. И в этом что-то есть святое, что со святою простотою и рядом близко не лежит, когда торжественнее горна во все серебряное горло петух под окнами кричит!

1967

"Мне не пишется, не любится"…

Мне не пишется, не любится… Неудачи, неудачи… Бит мой туз козырный дамою червей. Если есть на свете луковицы, от которых я не плачу, это луковицы суздальских церквей! Я лежу, ладонь касается травы, как щенячьей неразумной головы. Ты прости — приехал к полночи — за вторжение ночное. Тишина. Глаза в потемках не поймут — то ли кони с колокольчиками в августовское ночное, то ль соборы твои белые идут. Звездопад. И к нам с тобой из облаков, задыхаясь, мчит созвездье Гончих Псов. Где-то женщина утраченная… Пусть приснится ей удача… Поворачиваясь, глобус сыплет снегом с полюсов. То ли в землю я просачиваюсь, то ль земля в меня просачивается— мы срастаемся в сиамских близнецов. Меж лопаток, щекоча мне позвонок, струйкой медленной меридиан протек. Мир интимен. Полушария ищут полного сближенья. Помню снег — зеленый, синий, золотой… Помню, как регулировщица, позабывши о движенье, снег светящийся ловила на ладонь. Так мы все живем меж будущим и прошлым со своей под снег подставленной ладошкой. Мы живем, мы спотыкаемся, нас одна качает качка — и пилотов, и поэтов… Ничего! Невозможна реставрация — надо просто не испачкать крылья белые, ладони и чело. Обещаю тебе, Суздаль, чисто жить. Обещаю головы не уронить. ..

1967

Руки Венеры

1

Статуя эта найдена в 1820 году на острове Милосе французскими моряками и увезена в Париж. Когда была исполнена статуя и кто был счастливец, подписавший у ног ее свое имя (Александр или Агесандр, сын Менида из Антиохии на Меандре), какую богиню должна изображать она и какой вид имели недостающие ей теперь части тела, об этом ведутся бесконечные споры, исписано на эти темы много бумаги, предложена масса реставраций статуи, но вопросы эти остаются и сейчас вопросами, j а богиня Милосская стоит каким-то загадочным сфинксом, величаво принимая поклонения всего культурного мира.

Проф. Ф. И. Рерберг

2

Прикосновенье женских рук к мужчине равно прикосновенью рук гончара к шершавой глине. Спасибо Маминым Рукам, что тянутся вослед из детства, как в два пречистых полотенца, в них спрячусь, чтоб не разреветься от неудач и мелодрам. Я глиной прилипал к рукам тех, кто любил и кто отталкивал, кто был внимателен, кто глух, — они лепили и оттачивали меня — и подо мной, покачиваясь, свистел любви гончарный круг. Лепившие лицо мое, мне отпечатки ваших пальцев не смыть, мне с ними не расстаться. Но если б не было Ее — безрукой, так светло и просто, ни пальцем не пошевеля, кто выпрямил бы — из вопроса на восклицательный — меня?! Не приведи ей, жизнь, усталость! Кто вынянчит тогда птенцов: и стариков, впадавших в младость, и в старость впавших молодцов…