— У меня нету много денег.

— Конечно. Я так и знал.

— Откуда у меня деньги? Я же не банк.

— Вы попали в точку. Мне нужны не ваши деньги. Я хочу обратиться именно в банк.

— Ну и обращайтесь. Туда.

— Позовите вашего человека, Лев Евсеич.

— Какого еще человека?

— Который живет у вас. И служит в банке.

— Это который мой квартирант?

— Ой самый. Позовите его.

— А зачем?

— Да не маячьте вы перед глазами. Сядьте.

Толстый Самойлович не маячил, он стоял как столб перед глазами, но на этот раз подчинился и присел на стул. Стул скрипнул.

— Зачем вам этот человек?

— Он снабжает вас кое-какими сведениями?

— Ну, что это за сведения…

— Ваши сведения — дело ваше. Мне нужны мои.

Самойлович запыхтел в полумраке.

— Хорошо, хорошо. Так, может, вы мне скажете, что вам нужно, а я узнаю?

До сих пор все развивалось именно так, как и предполагал Барановский. Но только до сих пор. Здесь Техник непредвиденно нарушил сценарий.

— То, что меня интересует, я узнаю сам, из первых рук, потому что привык свои дела делать сам.

— Но тут такое дело, — забормотал Самойлович, — он же там…

— Послушайте, Лев Евсеич! За тут и за там я все знаю. Не будем усложнять. Окажите мне услугу, так же, как я оказал вам. А я это сделал с полуслова, без всяких тут и там.

— Что вы имеете?..

— Вы прекрасно понимаете. Когда вы поделились своими сложностями с некоторыми налоговыми обстоятельствами и некоторыми ревизиями по поводу не совсем точно составленной документации… Или как там… Я плохо разбираюсь в вашей премудрости. Я нахожусь с финансовой системой в других, прямых и честных отношениях, ваши махинации от меня за семью печатями. Но разве я стал во все это вникать? Мне было достаточно того, что близкий — слышите, Лев Евсеич, близкий —вам человек из банка известил вас о замыслах или просто о том интересе, который проявляет к вашим делам некий Миндлин…

Самойлович подскочил:

— Тише, ради бога, тише!

— Как вам будет угодно. Я могу и жестами объясняться.

И Техник сделал красноречивое движение, нажав пальцем на невидимый курок.

— Ради всевышнего! Разве я говорил вам, чтобы вы убили несчастного Наума?

— Что вы! Разве я сказал вам, что убил его? Он пал жертвой политических распрей между бывшими единомышленниками.

— Ну, конечно! Ведь его застрелил какой-то анархист.

Техник поднялся.

— Но раньше пули было слово. Жаль, что я не могу перевести это на латынь. А теперь идите и приведите своего человека, — добавил он безоговорочным тоном.

— Сейчас?

— Сейчас. Он дома, я знаю.

Техник пересек комнату, тесно заставленную всевозможными вещами, и опустился в кресло-качалку.

— Тут мне будет удобнее, — сказал он и потрогал дверцу большой пустой клетки, которая оказалась у него над головой. В этой клетке Самойлович в лучшие времена держал любимого попугая. — Идите же, идите! Но если вы приведете-кого-нибудь другого, будет плохо. Потому что поднимется шум, может разбиться вот то замечательное венецианское зеркало. А разбитое зеркало, это очень плохая примета. Это к смерти, Лев Евсеич. Так что идите, идите. А я пока покачаюсь.

— Вы меня ставите в безвыходное положение.

— Совершенно верно, — охотно согласился Техник и качнулся в кресле.

Жилец Самойловича оказался небольшого роста, но очень аккуратно сложенным человеком с русыми волосами, разделенными на прямой пробор, в серой рубашке навыпуск, подпоясанной узким ремешком, и в узком галстуке.

— С кем имею честь? — спросил он негромко, но спокойно.

Самойлович затруднился с ответом, но Техник выручил его:

— Вы пока свободны. Я сам представлюсь.

— Очень хорошо. Я посижу с женой. Вы же знаете, у меня больная жена.

— Кланяйтесь, — кивнул ему Техник.

Самойлович вышел с облегчением.

— Какой нервный человек, — проговорил Техник вслед. — С его-то комплекцией! Того и гляди удар хватит.

Жилец ничем не откликнулся. Он стоял все в том же невозмутимом ожидании.

— Вы спросили, кто я? Да ведь вам известно. Я — это я. А вы, если не ошибаюсь, Волков Владимир Артемьевич?

Тот чуть наклонил голову:

— Чем могу служить?

— Многим. Меня интересует сплетня о пароходе.

— Сплетни не собираю.

— Тем лучше. Доверьте мне истину.

Владимир Артемьевич с большим усилием сдерживал замешательство. Барановский приказал передать сведения Самойловичу. Появление Техника было для него неожиданностью, он не знал, для кого и зачем передаются сведения, не знал, как поступить.

— Я не уполномочен.

— И не надо. Доверьтесь так, по любви.

— Не имею полномочий, — сказал он все тем же тоном и отвернулся к зашторенному окну.