Он в самом деле знал больше, но новости были неутешительны, из центра приходили плохие вести, и Барановский решил смолчать.

— Надеюсь, вы не склонны к бунту, как некоторые солдаты в семнадцатом году?

— Нет.

— Вот и хорошо.

— А если… если опять поражение?

Барановский вспомнил, как говорила она с ним в Екатеринодаре, в двадцатом.

— Неужели вы ослабели духом, Софи?

— Нет. Не знаю…

— Что с вами?

— Да ведь ужасно, Алексей Александрович! Ужасно каждый день видеть множество людей, которые уже втянулись в обычную жизнь. Они довольны, что сегодня им дают больше жратвы, чем вчера, и надеются завтра получить еще больше… Я была убеждена, что каждый день после их победы будет работать на нас, что царство дикости вызовет подъем человеческих чувств, протест, отрезвление, а они просто живут и довольны… Да, довольны.

Она дважды повторила слово «довольны».

Барановский молчал.

— Простите меня. Я, кажется, немножко сдала. Поставить чай? Или… немножко спирту?

Его удивило это предложение, но он сказал обычным тоном:

— Если есть. Немного.

— Есть. Я ворую.

— Зачем вы так?

— Вы мой начальник, вы должны знать правду. Да вы же знаете, что спирт тащат. Не могу же я выделяться… хотя бы по соображениям конспирации.

— Это грустная шутка, Софи.

— Не грустнее, чем моя жизнь. Я понимаю, вам это не нравится. Но вы не только начальник. Вы единственный человек, который знает правду обо мне. Кому же еще мне поплакаться в трудную минуту?

— Мне это не нравится, но я понимаю вас.

— Спасибо, дорогой Алексей Александрович, спасибо. Не беспокойтесь, я не подведу. А есть вы хотите?

— Я поел в столовой.

— Я тоже. Тогда вот…

Она принесла из прихожей в тарелке и поставила на стол сырые яйца.

— Говорят, это лучшая закуска к спирту.

Барановский осторожно расколол скорлупу ножом.

Софи выпила вместе с ним и, ловко отделив желток от белка, проглотила желток.

— Поймите меня правильно, Софи. Вы часто пьете?

— Нет. Иногда. Ночью. Когда становится невыносимо. Днем меня еще никто не видел пьяной.

«Пока», — подумал он.

— Я не подведу, — сказала она снова.

— Я вам верю.

И про себя добавил:

«Больше некому».

— А я не верю Шумову, — вернулась к прежнему Софи под влиянием хмеля.

— Вы опасаетесь провокации?

— Не знаю.

— Опасаетесь за себя?

— Нет. Он же знает, что я связана с Техником. Они могли давно взять нас обоих. Наверно, им нужна другая рыба. Нет, не так. Много рыбы в одну сеть. Они злопамятны. Они не простили ни тот поезд, ни смерть своего…

— Хорошо. Давайте рассуждать логично. Существует две возможности. Первая: Шумов — чекист и подсовывает ложные сведения. Цель — заманить в ловушку побольше бандитов.

— Перебить их, как тараканов.

— Техник об этом подумает?

— Еще бы!

— Отклонит предложение?

— Нет. Я думаю, он согласится при всех условиях. Если поверит Шумову, возьмет деньги сам. Если заподозрит, пошлет на убой «соратников». Они ему уже в тягость. Ведь он мечтает, завладев нашими ценностями, скрыться за границу.

— По вашему совету?

— Это входило в наш план.

— Да. Сбросить балласт. Что ж, как видите, мы сразу рассмотрели обе возможности. И ту, при которой Шумов сообщает правду. И обе нас устраивают.

— Дай-то бог.

— Даже третья.

— Какая?

— Если Техник просчитается и сломает себе шею. Что ж… Мавр, в основном, сделал свое дело.

— Еще не все.

— Ах, Софи! Если хотите знать, больше всего в этой операции меня тревожит ваша безопасность. Вы должны жить, Соня. Ваша кровь падет на мою совесть. А этот бандит способен на все. Вам нужно опасаться его больше, чем Шумова. Пока Шумов не пронюхал о нашем деле, он почти безопасен. Но Техник…

— Ничего. Пока мы славно играем в кошки-мышки. Налить вам еще?

— Пожалуйста.

— Столько же?

— Да.

Спирт туманил голову, и Барановский сказал то, что наверно бы не сказал на чистую голову.

— В конце концов намекните, что вы действительно непрочь бежать с ним.

— Нет.

— Почему?

— Есть грань, предел. Потом борьба становится бессмысленной. Если потеряешь себя. Мы и так на краю омута.

— Софи! Вы не можете потерять себя. При всех обстоятельствах.