— Я сказал честно, я не бескорыстен.

— Что же вы все-таки хотите?

— Да ведь мы почти в одинаковом положении.

— Как так?

— Оба, в сущности, посредники. Может быть, я чуть больше. Что из этого…

— Вы предлагаете мне перепродать вашу тайну?

— Наши сведения. Так будет точнее. И никакой речи о продаже. Если наш друг реализует полученные сведения, я думаю, он отблагодарит нас. А сейчас о чем говорить? Я ведь даже не назвал общую сумму… Ту, что повезут.

— Она велика?

— Велика. Но точную цифру я не знаю.

Они оба говорили уже вполне серьезно.

— Мне не совсем ясны ваши умопостроения и умозаключения, но я окажу эту услугу.

— Вы сделаете, доброе дело, — убежденно сказал Шумов.

— Добрые дела делаются бескорыстно. Поэтому не считайте меня в доле.

Он покачал головой с огорчением.

— Напрасно. Напрасно вы так. Я уверен, деньги вам очень пригодятся.

— Спасибо.

— Разрешите откланяться…

Она пристально смотрела ему вслед. Шумов сбил ее с толку. «Кто же он все-таки? Разгуливает с полуувядшим цветочком. Такие на гроб бросают. Смешно. Неужели смерть ходит в костюме песочного цвета?..»

Разумеется, раньше Техника новость узнал Барановский.

Они стояли у окна, будто случайно встретившись в коридоре клиники. Под окном прогуливались больные в халатах мышиного цвета.

— Это серьезно, Софи. Я должен подумать.

— Конечно.

— Чертовски заманчиво дать этому предложению ход.

— Когда вы скажете свое решение?

— Медлить тоже нельзя. Может быть, обсудим его вместе?

— Где?

— Хотя бы у вас.

— Когда?

— Сегодня. Вечером я играю в шахматы с Воздвиженским, а потом провожу вас. Это будет естественно.

Воздвиженский выиграл традиционную партию. Выиграл, как ему показалось, не совсем справедливо.

— Вы играли сегодня несколько рассеянно, — сказал он партнеру.

— Да? Усталость, наверно.

Они посмотрели друг на друга. Барановский в самом деле рассеянно, потому что думал не о шахматах, а Воздвиженский — сочувственно.

— Усталость — естественное состояние человека. Природа просто сигнализирует нам, что пора отдохнуть.

— В наше-то время? Поэт сказал, покой нам только снится.

— Время действительно парадоксальное. В шестнадцатом году казалось, что устали все. От войны, от старой власти… А сейчас энергии хоть отбавляй. Все в движении, в борьбе, в спорах.

Барановский протестующе повел головой:

— Только не я. Споры решились на полях сражений.

— Главный, спор. А бесчисленные вытекающие проблемы? Как реально устроится жизнь?

— Образуется.

— Я тоже так думаю. Но многие горячатся. По любому поводу. Возьмите хотя бы искусство.

— Это не моя сфера.

— Да в ней черт голову сломит. Перед войной все заполонили декаденты. Теперь они почти все сбежали. Остались крикуны с плакатами:

Как вам это нравится?

— По крайней мере, ясно. Не то что у декадентов, — сказал Барановский, усмехаясь.

— Откуда же ясность, если возникает новая буржуазия?

— Ну, это ненадолго.

— С точки зрения экономической…

— Экономика тут ни при чем. Просто любой буржуй, хоть старорежимный, хоть нэповский, противен русской душе.

— Что за мистическая концепция! — пошутил Воздвиженский.

— Это не мистика. Это реальность нашего национального характера. В Северо-Американских Штатах продавец газет мечтает выбиться в миллионеры. Американец очень доволен, когда девять человек едят хлеб, а один пирожные. По его мнению, это означает шанс для остальных. У нас все наоборот. Мы хотим, чтобы все ели тюрю. Русская душа утешается во всеобщем бедствии. Не знаю только, чего здесь больше, стойкости духа, чувства справедливости или элементарной зависти? Может быть, наживала противен только потому, что ему завидуют, но так или иначе он противен, и завистники, накинув тогу социальной борьбы, всегда его одолеют. Ведь их огромное большинство. У русского буржуя, дорогой мой, гораздо меньше шансов выжить, чем у американца стать миллионером.