— Вы думаете? Даже если он потребует доказательств?

— Каких?

Она повела головой в сторону постели.

— Намеками с ним не обойтись.

Барановский спросил осторожно:

— Он уже пытался получить… доказательства?

— По-настоящему женщины его не интересуют. Но он нуждается в самоутверждении.

— Бедная вы моя…

— Ничего…

Она взяла в руку стакан.

— Ничего. У меня ведь муж теперь. Он защитит.

И улыбнулась через силу.

— Осталось недолго, Софи.

— А потом что?

— Восстание.

— Восстание… В лучшем случае какой-нибудь разгромленный штаб, захваченный на время телеграф, может быть, несколько станиц… И все.

— Если все, уйдем вместе.

— Куда?

— На новые рубежи. Борьба будет продолжаться.

«Наверно, я не понимал ее. Считал фанатичной, даже с перегибами, а она обыкновенная женщина и расслабилась в самый неподходящий момент. В сущности, она сейчас опасна. Но мне жаль ее… Как она сказала? Омут?.. Что это — слабость или интуиция?..»

Он протянул руку и положил на ее ладонь.

Почти стемнело, за окном, подавляя дневные шумы, устанавливалась еще одна душная ночь…

— Да, уйдем, Алексей Александрович… Каждый своим путем…

На другой день Софи точно выполнила все, что сказал Барановский, и подробно передала Технику в булочной свой разговор с Шумовым.

— Я вас заинтересовала?

— Очень.

— И вы готовы влезть в эту авантюру?

— Разумеется, я должен убедиться, что это не авантюра.

— А что же это, по-вашему?

— То, что нам нужно.

Увидав Техника в своем доме, Самойлович побледнел.

— Я же вас заклинал! Всеми богами заклинал не приходить ко мне домой!

— В прошлый раз, когда я зашел, чтобы вернуть вам часы, по ошибке конфискованные в поезде, вы были более гостеприимны.

— Но я же просил. И тогда просил. Неужели вы еще с парадного входа зашли?

— Конечно, не через трубу, С нечистой силой я пока не связан. Там меня еще только ждут. А я не тороплюсь… туда. Поэтому не хнычьте. Меня никто не видел.

— Но разве обязательно заходить с парадного?

— Какое там парадное! Обшарпанная, захламленная лазейка. Хуже трубы. Почему вы не сделаете уборку, Лев Евсеич? У вас ведь прислуга есть.

— По-вашему, я уже рехнулся! Убирать парадное в такие времена!

— А зачем вы повесили там корыто? Думаете, оно свалится на голову чекистам, когда они придут вас забирать?

— Что за глупые шутки!

— Зато вас, Лев Евсеич, трусость совсем лишила чувства юмора. Идите закрывайте ставни.

— Зачем еще ставни?

— Чтобы меня не увидели с улицы.

— Но сейчас же день! Это будет подозрительно. Я лучше шторы опущу.

— Да, вы совсем отупели.

Техник смахнул ладонью что-то невидимое с плюшевого пуфа и присел.

— Как мягко. Садитесь, Лев Евсеич. Будьте как дома.

— Спасибо. Мне не хочется сидеть.

Техник рассмеялся случайному каламбуру.

— Счастливец! Вы не хотите сидеть.А меня и сажать никто не захочет. На меня уже изготовлена одна маленькая такая и нестрашная на вид штучка весом девять всего граммов, а может быть, и меньше, смотря калибр какой…

— Пожалуйста…

Техник отмахнулся.

— Вы любите поэзию, Лев Евсеич?

— Этого мне еще не хватало!

— Я так и знал. Вы сухой торгаш и не слыхали стихов о рабочем в синей блузе, который изготовляет пули. Не помните? Может быть, слышали случайно?

— Понятия не имею.

— Как жаль! У меня плохая память на стихи. Крутятся обрывки… «Все он занят отливаньем пули, что меня с землею разлучит… Ну а пуля в грудь мою вопьется… Упаду, смертельно затоскую…» А впрочем, зачем тосковать? О ком жалеть? А, Лев Евсеич?

— Вы всегда говорите всякие ужасы, — неодобрительно сказал Самойлович, тщательно задергивая шторы на окнах.

В комнате потемнело.

— Теперь хорошо, — одобрил Техник.

— С улицы не видно.

Техник провел пальцем по ближайшему шкафу.

— И грязь меньше видна. Вы хоть бы мебель протерли. Тряпочкой.

— Да оставьте вы заботы об моем комфорте. Что вам от меня потребовалось?

— Много денег.

Нужно отдать должное Самойловичу, он стоически перенес эту шутку.