«Нужно прочитать».

Из кармана пиджака Самойлович достал несвежий платок и, прикрыв им пальцы, вытащил письмо из конверта.

Конечно же в первый момент он подумал, что письмо опасно и его придется уничтожить, но по мере чтения намерение это изменилось.

Самойлович дважды перечитал бумагу и убедился, что его имя в ней не упомянуто. Хорошо, с его точки зрения, было и то, что покойный не успел написать адрес, а в тексте адресат был назван всего лишь подполковником.

«Нет, всевышний еще не отступился от меня. Это же счастье — избавиться от такого жильца! (Недавно совсем он считал счастьем, что такой жилецживет у него.) А если я передам письмо не туда, куда он писал — а откуда мне знать, куда он писал? — а туда, куда следует, так я еще получу у них доверие, кредит получу. Это же полезное для них письмо. И никому не вредит. Там же ни одной фамилии!»

На время он с гордостью почувствовал себя прежним умным и хитрым Самойловичем, который не зря благополучно пережил столько властей.

Но, прежде чем связаться с представителями последней в своей жизни власти, Самойлович тщательно обследовал комнату квартиранта. Именно обследовал, а не обыскал, потому что следы обыска могли ему повредить. Задача облегчалась тем, что комната была почти пуста. Владимир Артемьевич жил по-спартански, и ничего опасного, кроме револьвера на столе, Самойлович не обнаружил. Это еще больше повысило его настроение, и он, очень довольный собой и новыми обстоятельствами, изменившими, как казалось, его положение к лучшему, направился в комнату, где находился телефон.

Поднимая трубку, он и не подозревал, что выдает себя с головой, что Шумов именно его фамилию назвал Софи в качестве источника информации, откуда Техник может почерпнуть необходимые сведения, а письмо подтверждало и разъясняло, как он это сделал.

Радостный Самойлович произнес самоуверенным тоном:

— Барышня! Дайте мне чека. Да-да. Вы не ослышались, мне нужно срочно чека.

Третьяков сидел за столом в комнате Владимира Артемьевича, а Самойлович — напротив, на том самом стуле, на котором недавно скончался его бывший квартирант. Это обстоятельство нервировало его и гасило радостное чувство, возникшее было при виде мертвого жильца. Но не только оно. Разговор вообще не складывался.

— Значит, Волков он по документам?

— Волков Владимир Артемьевич.

Труп уже увезли.

— И сегодня, вернее, вчера, — Третьяков взглянул на часы-будильник, стоявшие на подоконнике, — он ни с кем не встречался?

— Откуда ж я могу знать за целый день?

— В вашем доме не встречался?

— Я же сказал, я никого не слышал.

— Никто после работы к нему не приходил?

— Ну, я же сказал…

— А в другие дни?

— Что в другие дни?

— Кто у него бывал?

— У него никто не бывал. Если вы имеете в виду женщин, я ему прямо сказал: у меня приличный дом, и я буду просить…

— Я не о тех женщинах.

— Никаких не было.

— А мужчины?

— Ну вы же уже спросили, а я отвечал! — взмахнул руками Самойлович. — Я не понимаю. Я же к вам со всей душой…

— Что значит — со всей душой?

— Я хотел пользу принести. Вот письмо…

— Вы его прочитали?

— А почему бы и нет? — ответил с вызовом Самойлович. — Вы бы не прочитали, если в вашем доме лежит мертвый человек?

— Прочитал. Если бы опасался, что письмо меня скомпрометирует.

— Я вас не совсем понимаю. Это вы намекаете?

— На ваш вопрос отвечаю.

— Лучше б я его сжег. Вы бы ничего не узнали.

— А вам бы себе в заслугу нечего ставить было.

— Оно меня не могло компрометировать. Я ваше недоверие не понимаю. Вот Наум, он тоже был начальник…

— Миндлина оставьте.

— Я его ребенком знал еще.

— Оставьте.

Третьяков сжал пальцы в кулаки.

— Вот-вот, — сказал Самойлович, — сколько было властей, они все показывали мне кулак.

— Что не мешало вам богатеть при всех властях.

— И вы считаете, что я богатый?

— Я ваших денег не считаю. Что закон позволяет — пожалуйста. А вот насчет контрреволюции — не позволим.

— Зачем мне контрреволюция?

— Тогда скажите, кто приходил к вашему жильцу?

— Никто к нему не приходил.

— Из письма вытекает, что он виделся с Техником. Вы же читали письмо.

— Да разве там написано, что здесь?

— Конечно, не написано. Иначе бы вы сожгли письмо.

— Да как вы можете предположить, что у меня в доме бывают бандиты! Даже Наум…

— Самойлович! Я вас предупредил, — прервал Третьяков строго. — Не тяните рук к Миндлину. Он большевик, тюрьмы прошел, кровь пролил и жизнь отдал за правое дело. Когда новая жизнь победит, его помнить будут.