Он шел по городу, чувствуя, что улицы и площади ненавидят его. Как будто Сашу пытаются выдавить из этих скучных и обидчивых пространств. И злой, ощеривающейся энергии, пульсирующей внутри, уже не хватало Саше, чтобы противостоять. Город был слишком велик.

"Суд судом, век веком", - повторял упрямо Саша, До конца не понимая и не пытаясь понять, что значат эти слова.

"Я все смогу", - говорил он, касаясь гильзы в кармане. Она холодила пальцы, ее никогда нельзя было нагреть.

Он не стал подходить к своему дому, а зашел в соседнюю пятиэтажку, поднялся к чердачной двери, но на ней висел огромный замок. В соседнем подъезде было то же самое. В третьем - повезло. Замок оказался сломанным, - ржавую дужку нужно было только раскрыть. Дверь, шипя по полу, поддалась. Из черного нутра пахнуло сырым камнем, затхлостью.

Щелкая зажигалкой и все равно ни черта не видя, едва ноги не поломав, нашел ход на крышу, рукоятка люка была просто перекручена проволокой. Вылез на белый свет, прошел почти до края крыши. Сидел на корточках, разглядывал двор, окна своей квартиры, редких прохожих…

Долго искать не пришлось - в дальнем конце двора стояла черная "Волга", со свежими следами недавней парковки, без снега на крыше. Антенна качалась на ветру. Никогда этой машины не было здесь, помнил Саша.

Спустился вниз, прыгая через ступени, - будто на свидание торопился. В городе был всего один переговорный пункт, туда Саша и направился. Дома никто трубку не брал.

Вышел на смурную, темную, несмотря на утро, улицу. Снег был жесткий и настырный, а Саша без шапки.

Мгновенье посомневавшись, пошел в центр города - "за шапкой", оправдал себя.

Быстро добрался на маршрутке, прошмыгнул во вчерашний дворик, шапка так и висела на сучке, только в снегу и холодная, нежилая. Забрал ее, одел, проледеневшую, грел головой.

У "Макдоналдса" все прибрали и уже вставляли новые окна. К сгоревшему офису не пошел - издалека приметил, что люди там суетятся. И камеры вроде стоят. Местные журналисты собрались, должно быть. Проснулись…

Уселся в вальяжный, но усталый троллейбус, проехал полный круг, наблюдая, как набирается полный, битком, салон, и как, к концу маршрута, становится пустынно, и кондуктор, шумная и полная баба, целый час неумолимо буровившая сгусток пассажиров, вдруг вздыхает и становится неожиданно одинокой, и бесцветные глаза ее блуждают тоскливо.

–  Ты чего?
– спросила кондуктор у Саши на конечной.

–  Я остановку свою пропустил, можно, я обратно проеду?

–  Мы стоять будем десять минут, - ответили ему недовольно.
– И за билет придется еще раз заплатить.

–  Я заплачу, - ответил.

Думал о маме и о Яне. Они сменялись в голове, и обеих их было жалко нестерпимо, и обе казались родными настолько, что умереть за них хотелось немедленно.

"Зубы выбили Яне, а…" - Саша вспоминал ее быстрый рот, и губы, и влажный язык, и так часто меняющие настроение глаза.

И сразу после этого думал о матери, и в этой смене не было ни пошлости, ни подлости.

"Маму мою кто смеет обидеть? Мать мою кто?" - думал, глядя перед собой, в пластмассовую стенку с нелепым календарем - а за стенкой сидел и курил водитель, Саша чувствовал вкус дыма и сам хотел курить.

Он дозвонился до матери уже после обеда, замерзший, оголодавший, она взяла трубку мгновенно, будто сидела возле телефона.

–  Ты где, сынок?
– почти закричала она.

–  Да тихо ты, мам, нормально все у меня, - отвечал Саша, оглядываясь зачем-то по сторонам, всматриваясь в лица людей, стоящих возле его кабинки, и оттого путаясь в словах.
– Я… на улице… Ну, звоню тут из одного места. Что там у тебя?

–  Да что у меня. Ничего у меня. Вот мастеров вызвала - дверь вставляют.

–  Ее выбили?

–  Ну ты же сам мне говорил: не открывай никому никогда, говори, чтоб повестку оставляли в почтовом ящике. Я и не открывала, - и жалуясь, и сетуя, говорила мать.

–  Они тебя били?

–  Бог с тобой, Саша, никто меня пальцем не тронул, не делай только ничего. Никто меня не бил. Разбросали все вещи по квартире, цветок вон мой зачем-то разбили об пол, обзывали тебя по-всякому и ушли. Что ты натворил, а? Где ты есть-то?

–  Нигде, мам! В Караганде! Сиди спокойно там, не бойся. Я ничего не делал плохого, поняла? Все, деньги кончаются. Мама! Пока! Все хорошо! Все будет хорошо!

И нажал на рычаг скорей.

Вышел из переговорного, одну остановку шел пешком, на душе стало свободней. Даже согрелся. Вспрыгнул на подножку маршрутки.

Совсем уже стемнело.

Подходя к Олежкиной квартирке, сбавил шаг, поглядывая на окна. Свет и свет, хоть бы морда какая показалась, родная.

"А что у нас тут во дворике? Не притаился ли за углом транспорт со спецназом?
– Саша осматривался.
– А кто у нас тут курит? Мужик какой-то курит. Тоже на Сашу смотрит. Ну, я тоже покурю. Еще кружок сделаю. Вокруг домика…"