- Хорошим мужиком был Михаил, - сказал хмелеющий старшина, - давайте выпьем за упокой.

 - Он был не мужиком, а казаком! – поправил собутыльника Григорий.

 - Ты чего Шелехов? – опешил политработник.

 - Миша - прирождённый казак!

 Филимонов кратко заметил, многозначительно оглянувшись по сторонам:

 - Не залупляйся!

 - Что за речи? – начал трезветь капитан.

 - Нормальные…

 - В особый отдел захотел?

 Вдруг кто-то постучал в деревянную дверь землянки.

 - Назад!
– гаркнул практичный старшина.

 - Прикладом его!
– грубо, басом поддержал его капитан.

 Здесь, около Волги, сразу установился жестокий закон - не пускать чужого в свою землянку. Во время боя некоторые солдаты не выдерживали, старались оторваться от своего отряда, ускользнуть, затеряться, перебиться где-нибудь и как-нибудь, так как каждый думал:

 - Именно сейчас мне так хочется жить, что кажется, выпади такой шанс, и я буду радоваться каждому дню… Буду жить, используя каждую минуту, да что там минуту, каждую секунду подаренной небесами жизни…

 Испуганные бойцы под разными предлогами старались втиснуться в спасительную землянку. Даже раненые не имели возможности молча войти в неё.

 - Шляются тута разные… - подтвердил хмелеющий Григорий.

 Переговоры надо было начинать, стоя у входа, снаружи. Если просился раненый, то кто-то выходил из землянки и, только убедившись в том, что он ранен и не может двигаться, впускали и перевязывали. Никакой другой повод не принимался во внимание, никто не имел права войти - выталкивали грубо, без всяких разговоров.

 - Пошёл на хер! – гаркнул капитан и подробно объяснил, что сделает с наглецом.

 С наружи снова постучали. Когда политрук погрозился сунуть прикладом, послышался торопливый голос:

 - Лайкин! Принимай парторга дивизии.

 - А... прошу, - ответил капитан и бросился открывать дверь.

 Внутрь протиснулись двое в офицерских шинелях. У одного из них, широкого низенького человека не было на ней никаких опознавательных знаков.

 - Мы переждём у вас обстрел! – приказным тоном сказал нервный полковник.

 - Конечно, конечно!

 Он по-хозяйски присел к столу и услужливо придвинул самодельную табуретку.

 - Присаживайтесь товарищ «первый». – И обратившись к вскочившим хозяевам, бросил свысока: - Что отмечаете?

 - Товарищ боевой погиб.

 - Тогда ладно.

 - Налейте и нам, - просто сказал второй вошедший.

 Старшина бросился искать посуду для питья, а он снял командирскую папаху и вытер носовым платком вспотевшую лысину.

 - Товарищ Хрущёв! – ахнул мигом протрезвевший капитан.

 - Сидите, сидите! – махнул рукой член военного Совета Сталинградского фронта. – Пока немец не успокоится, к Чуйкову не попадём…

 Григорий присел в уголке и старался не встречаться с «высоким» гостем взглядом.

 - Шелехов! – внезапно вскрикнул тот. – Григорий?

 - Так точно товарищ комиссар высшего ранга!

 - А я думаю лицо больно знакомое, - обрадовался своей догадливости Хрущёв. – Сто лет не виделись.

 - Почти двадцать.

 - Точно скоро двадцать, - подсчитал в уме Никита Сергеевич. – Как ты?

 - Долго рассказывать. – Замялся тот и попытался свернуть цигарку.

 - А мы никуда не спешим! – засмеялся обрадованный генерал. – Так ведь товарищи?

 - Так точно!

 - Да вы садитесь.

 ... Следующий час прошёл в непринуждённом и доверительном разговоре. Хрущёва интересовала довоенная жизнь Григория, его мнение по поводу битвы за Сталинград. Старинный знакомый сначала отвечал неохотно, но когда смущённые неожиданной встречей остальные люди из землянки благоразумно испарились, разговор пошёл откровенный:

 - Бардака вокруг много! – осмелев, рубанул Григорий.

 - В чём же бардак?

 - Никто не думает о солдате, никто его не жалеет…

 - Приведи примеры!

 Григорий вошёл в раж. Ему казалось, что они вновь сидят в доме Никиты в Юзовке и просто разговаривают «за жизнь». Он налил в обе кружки самогона, с хода выпил и выговорил:

 - Хорошо, ежели командир пытается продумать и подготовить атаку, проверить, сделано ли всё возможное. А часто он просто бездарен, ленив, пьян. Часто ему не хочется покидать тёплое укрытие и лезть под пули… Вот и гонит вперёд солдатиков.