Но прыжок – это гораздо хуже полета.

Когда они открыли люк, я подумал, что им не удастся вышвырнуть меня отсюда ни за что. Я не птица, чтобы летать, и не человек, чтобы рваться сломать себе шею. Ночной ветер выл и казался плотным, как вода под большим напором; внизу была мутная темнота – чужая. Я вцепился в края люка – сомневаюсь, что человек мог бы разжать мои пальцы, не переломав – и укусил первого, кто до меня дотронулся.

Вкус его крови меня приободрил. А этот идиот начал истерически орать, что я трус и подонок, срываю их операцию, предатель – и размахивать пистолетом.

Дерек его окоротил, пообещал трибунал – и снова принялся уговаривать меня. Малыш, солнышко, это быстро, безопасно, легко, парашют раскроется сам, только падай, как на тренировках и не забудь спрятать купол, не волнуйся, всем страшно в первый раз – в таком духе. В конце концов, мне стало так смешно и противно, что я справился с нервами и шагнул туда, в гудящие черные небеса.

Падать было отвратительно, но когда раскрывшийся купол рванул меня вверх, я сразу успокоился. Дальше было уже совсем легко – люди научили меня правильно приземляться, надо отдать им должное. Парашют я свернул в тугой узел, сунул в расщелину под корнями дерева и забросал ветками и листвой – они меня сбросили в окрестностях столицы Анка, в перелесок.

До города я дошел к утру.

Столица, Анклейн, выглядела вовсе не так, как в тех видеофильмах. Их сняли до войны.

Я шел по городу и видел разрушенные здания, огороженные флажками, окна без стекол, забитые фанерой… От знаменитого Южного базара, который в фильме размещался на роскошной площади в павильонах-фонариках, с громадным фонтаном в центре остался громадный пыльный пустырь и люди, стоя у пирамид из обшарпанных ящиков, продавали друг другу какое-то жалкое барахло. У входа в подземку стоял указатель «бомбоубежище». Но при всём этом стадо более или менее спокойно ходило по улицам и занималось своими делами.

Город был битком набит военными патрулями; паспорт у меня спрашивали дважды за час – но люди Дерека подделали мои документы хорошо, а выглядел я безобидно. По паспорту меня звали Эри Арконе, художник-анималист. По идиотской легенде я приехал из уездного городка Анка порисовать в здешний зоопарк, где все еще уцелели несколько уникальных рептилий из Великих Топей, вымерших в других местах. В легенду верили – она звучала нелепо до правдоподобия, а моя внешность ей вполне соответствовала.

Зоопарк находился в квартале от миссии Союза Справедливых. И мне, действительно, хотелось там порисовать – я читал в Сети, что в Анклейне лучший в мире террариум. При мне не было этюдника, но был планшет и цветные карандаши.

Солдаты из патрулей мне улыбались. Они думали – я наивный штатский, мне ничего, кроме гигантских рогатых жаб и синих крокодилов не интересно. Я улыбался в ответ и чувствовал что-то очень странное.

– А вы не трус, Эри, – говорил молодой офицер, одетый с иголочки и за версту пахнущий застарелой усталостью. – Кто в такое время рисует зверей?

– Я иллюстрирую детскую книжку про эру рептилий, – отвечал я. – Война или нет – какая разница тем, кто будет ее рассматривать?

И он широко, приветливо улыбнулся, возвращая мне паспорт. А я вдруг с удивлением осознал, что этого убивать не хочу. Голоден. Но не хочу и всё.

Ближе к полудню стало очень жарко. От пыли было нечем дышать – и мне очень захотелось домой, в Хэчвурт, где свежо, прохладно и моросит дождь. В общем и целом, мне не нравилось жить на юге… Но хуже того – я отчетливо понимал, что не хочу убивать.

Я стоял под деревом в каком-то скверике, смотрел, как в песке копошатся человеческие детёныши – и осознавал своё откровенное нежелание даже пальцем шевельнуть, чтобы добыть кого-нибудь из них. Я думал, что отвык от свободы, что сейчас осмотрюсь и опомнюсь – и всё пойдёт, как раньше, но внутри меня завелась какая-то… заноза. Бацилла.

Ко мне подошло существо, едва достающее головёнкой мне до пояса, маленькая человеческая самочка с пучками мягких волос, от которой ещё пахло не секреторным коктейлем, а молоком, и сказала:

– Дядя, а что у тебя в тетрадке? Задачки?

Я присел на корточки, раскрыл планшет и нарисовал ей в блокноте мышь с веером и в большой широкополой шляпе. Малявка пронзительно завизжала и запрыгала, ко мне подковыляли ещё детёныши, я решил, что начинаю охотиться, и нарисовал рядом с мышью ежа в тёмных пляжных очках и с тростью.

– Им жарко, – говорю. – Надо сделать дождь, да?

И всё это живьё завопило, что – да, надо. Я нарисовал слоника, как их рисуют в мультфильмах – и струю воды у него из хобота. Мелюзга визжала и хлопала в ладошки, а я думал, что если их не трогать, они могут ещё пожить десяток-другой лет. Запах молока, ещё чего-то сладковатого и детского пота раздражал меня. Я вырвал страницы с рисунками из блокнота и отдал их самочке с пучками.

А она обхватила меня ручонками раньше, чем я успел отстраниться: