Но я до такой степени не хотел убивать её или её потомство, что скулил от ожогов, как животное, но карабкался дальше, ускоряя и ускоряя движения. Спрыгнул вниз, когда уже был уверен, что удержусь на ногах. Кажется, со второго этажа.

Девка рыдала и целовала меня – отвратительный обычай стада, но у меня не было сил отмахнуться. Она обслюнявила меня, как щенок, её детёныш орал, а я стоял, протянув руки ладонями вверх, и чувствовал только боль и тошнотворный запах горелого – мои волосы и одежда, кажется, тлели, а лицом я всё ещё чувствовал жар, и кожа саднила от её поцелуев.

Люди, стоявшие вокруг, дотрагивались до меня и рассказывали, как я хорош, пока маленькая старая женщина, сильно пахнущая аптечной химией и одетая в комбинезон медика, не растолкала всех и не взяла меня за локоть.

– Милый, – сказала она, – пойдём-ка, я взгляну на твои бедные руки. Ты сжёг их глубже, чем думают все эти обалдуи.

– Не надо меня трогать, – сказал я. – Это пройдёт.

– Конечно, пройдёт, – сказала старуха. – Потом.

В её голосе было нечто, заставляющее повиноваться людей – и я, почему-то, пошёл к микроавтобусу медицинской миссии Союза Справедливых.

Потом я сидел в микроавтобусе, с марлей, пропитанной эфирным маслом, на ладонях, ждал, когда восстановится моя сожжённая кожа, и наблюдал, как старуха – её называли Мать Нази – командует медиками.

Медики штопали искалеченных людей; Нази вела себя с ними, как альфа – да, судя по всему, и была тут альфой, но совершенно необычной породы. Её интуиция – интуиция старой самки, вырастившей потомство – работала безошибочно и точно: старуха чуяла, что в каждом случае важнее всего – и командовала другими людьми мягко, как детёнышами, но совершенно непререкаемо.

Не поверишь, но и я почуял в ней альфу. Мне хотелось ей доверять – поэтому я и сидел, не уходил, точно зная, что старуха моментально учует подвох, проследив темп восстановления моих рук.

До сих пор человеческие женщины не вызывали у меня таких чувств: я сам ощущал себя детёнышем. Что-то неуловимое роднило Нази с моей матушкой… Возможно, дело в том, что она была стара и умна… Не знаю.

Микроавтобус старухи покинул пожар последним. Её люди оказывали первую помощь, вытаскивая умирающих – а другие увозили выживших в больницы, а умерших – в морги. Команда Нази повезла в больницу обгоревшую женщину – последнюю, кого сумели вытащить полуживой – а я так и остался сидеть на полу в уголке салона, рядом с аппаратом для искусственной вентиляции лёгких, и никто меня не выставил.

Уже потом, в больничном дворе, когда носилки вытащили из машины, старуха наклонилась ко мне и сказала:

– Отчего это у меня такое чувство, что тебе некуда идти, герой?

– Оттого, что мне некуда идти, – говорю.

Я стащил с ладоней её повязки. Ожоги восстанавливаются куда медленнее, чем другие раны, но мои руки всё равно выглядели не так, как Нази могла ожидать.

– Ух! – сказала она, посмотрев. – Ты же нарушаешь весь мировой порядок! Меня не обманешь, я видела ожоги второй степени, как минимум… Так что же ты такое, красавец?

– Вампир-неудачник, – сказал я. Я понял, когда люди говорят, что «нечего терять». – Я ужасно голоден, Мать Нази, я голоден уже больше недели, я могу попросить у тебя еды?

Она улыбнулась всем сухоньким тёмным личиком.

– Вампирам не предлагают булочек, да?

– Ага, – говорю. – Я – довольно узко специализированный хищник; питаюсь кровью людей – и только так. Мать Нази, где мне достать крови, никого не убив?

Кажется, она мне не поверила до конца – если вообще поверила хоть чуть-чуть. Она улыбнулась снисходительной улыбкой старой самки детёнышу, открыла автоклав и достала запечатанный пакетик с донорской кровью – наверное, проверить, что будет.

А я прокусил пластик, как человеческую плоть. Выпил эту кровь – холодную донорскую кровь, вкус которой сразу напомнил мне о Дью до тоски – и сказал:

– Мать Нази, я – довольно квалифицированный биолог, разбираюсь в фармакологии и биохимии… тебе не нужны кадры, работающие за еду? За эту отраву?

– Что ж ты пьёшь её, если это отрава? – спросила Нази растерянно.

– Не отрава течёт в твоих артериях, – сказал я. – Чтобы её достать, тебя надо убить. Как ты думаешь, вампиру может наскучить убивать за триста лет?

– Не знаю, – сказала Нази. – Людям, которые живут убийствами, это, как правило, не наскучивает. Видимо, не успевает.

Тогда я взял её за руку и потёрся щекой о её кожу, довольно-таки холодную, увядшую и сухую, с пятнами йода и печёночными крапинками. Впервые – только потому что хотелось дотронуться до человека.

– Не говори обо мне никому, – сказал я. – Люди считают меня оружием; те, кто знает, что я такое – порываются использовать… а я не хочу убивать даже для еды. Я хочу только рисовать, Мать Нази. Я могу помогать тебе лечить, если тебе это надо. Но я больше не стану участвовать в играх стада, для которых надо кого-нибудь жечь. Помоги мне.